— Ладно, давай предположим, что ты все мои слова забыла, не услышала, —раздается за спиной злой голос Богдана, когда я поднимаюсь на одну ступеньку лестницы.
Я останавливаюсь.
Все же он решил не отпускать меня без ссоры.
— Ты ничего не знала, — продолжает напряженно Богдан, — и вот узнала. Из-за одного перепихона шестнадцать лет назад, ты готова развестись? То есть все эти годы идут в утиль?
Я сжимаю перила:
— У тебя дочь.
— Которую я не хотел, не планировал и о которой узнал постфактум, Люба. Или ты продолжаешь играть в великодушие и думаешь, что вот так ты подаришь меня Доминике? Одна ошибка и годы моей верности! Я был плохим мужем?! Все эти годы я был тебе плохим мужем, отцом нашим детям?!
Стены и ступени вибрируют от гневного баса Богдана.
— Теперь все это для тебя не имеет значения?!
— Нет.
— Вот как?
— Мы жили во лжи... — шепотом отвечаю я.
— Прекрасно! Во лжи вместе, но в правде порознь! — Богдан смеется. — Так, что ли?!
— Выходит, что так.
Молчание давит.
Взгляд Богдана выжигает мне в затылке дыру. Я должна забитьпоследний гвоздь в гроб нашего брака.
— Как это произошло? — едва слышно спрашиваю я. — Я имею право знать, Богдан.
Молчание Богдана становится осязаемым. У меня приподнимаются волоски на руках."
"— Я катался от одной встречи к другой, — наконец, отвечает он. — И после встречи с риелторами... Отец тогда покупал новые помещения под офис... После этой встречи по пути домой я заехал в минимаркет за бутылкой воды, Люба.
По телу пробегает дрожь, но я не оглядываюсь.
— Этот день был зубродобительным, и я был уставший и злой, как собака, —продолжает тихо и холодно Богдан. — Вот выхожу я с бутылкой воды, а возле крыльца рыдает Кристина над порванным пакетом. Громко рыдает. Видимо, день говнянный не только у меня выдался.
— Ты же ее не у крыльца оприходовал.
— Нет. Что ты, — Богдан хмыкает, — я довез ее до съемной квартиры, и на ее предложение подняться и поболтать, я согласился.
‘Сердце сжимается от боли.
Зря я спросила.
— Посидели на маленькой старенькой кухне, Кристина распросила, как Ира поживает, как родители, — голос у Богдана ровный. — Спросила, как я сам, а после отлучилась на пару минут и вернулась ко мне в тонком шелковом халатике. Едва жопу прикрывал.
Я же сама спросила. Сама виновата. Теперь вот слушай.
— Я аж чаем поперхнулся, а она раз и залезла на меня, чтобы рубашку полотенцем промокнуть.
Закрываю глаза и медленно выдыхаю.
