И эти их театральные стоны… Коллеги не кричали о помощи, лежа под богатыми мерзавцами, а старались угодить им, чтобы поверили, какие они короли секса.
— Не знаю… думаю, нет. Они сами этого хотели, — бормочу я. Меня все еще знобит, но не так сильно. Осторожно убираю ноги с Мирона к себе на сиденье. Мы снова молчим, и эта тишина меня поражает. Молчание в такой ситуации не свойственна тому Суворову, которого я знала раньше. — Ты ничего больше не скажешь?
— Например?
— Что я глупая, ведомая и доверчивая.
— Нет, — шумно выдыхает.
— Мне достаточно того, что я услышал от тебя и увидел сам. Я уже сделал свои выводы и оскорблять тебя считаю неуместным. — Он выключает свет в салоне. — Отвезу тебя домой.
Я только киваю. Да, это лучшее решение.
Чем дальше мы отъезжаем от коттеджа, тем легче я могу дышать. Однако по пути запоздало вспоминаю, что моя сумка осталась в доме.
— Мне не дали забрать ключи, — стону я.
— Не переживай, завтра сам за ними заеду к Баринову, — вроде бы спокойно отвечает Мирон, но при этом сильно сжимает руль.
— В твоей высотке на посту охраны должен быть запасной комплект на случай чрезвычайной ситуации.
Вопреки тому, что я замерзла, меня вдруг захлестывает волной жара, когда я вспоминаю, как приказала нашему охраннику не впускать Суворова.
Но для Мирона это не стало проблемой. Он невозмутимо заносит меня на руках в холл высотки.
У заспанного охранника округляются глаза от удивления, что тот самый нежеланный гость сейчас несет меня на руках босую и одетую в мужскую куртку.
Но ключи, конечно же, дает, спросив:
— У вас все в порядке?
— Да…
Я беру связку.
Мирон поднимает меня в квартиру. Лишь там я отдаю ему куртку и приглашаю войти, бесконечно благодарная за мое спасение. Если бы не он, я бы насмерть замерзла на улице частного сектора, где встретить машину или достучаться до людей практически невозможно.
— Может, хочешь чаю? — устало предлагаю.
Чувствую себя отвратительно. Я уже согрелась, но кожа зудит от того, что помнит мерзкие прикосновение Багирова.
Я нервно расчесываю ногтями руки и плечи, а когда прохожу мимо зеркальной стены, ловлю взглядом свое отражение. Вид у меня ужасный.
— Я сам сварю себе кофе, — говорит Мирон.
— А я тогда быстро в душ.
Уединившись, разглядываю свое платье. Оно помято, залито вином, лямки надорваны. Испорчено в хлам. Кириянова меня прибьет…
Не жадничая, выдавливаю гель на мочалку и хорошенько моюсь. Чищу зубы. Стоя под горячими струями, хихикаю и плачу одновременно.
