Это черный синяк вокруг ее левого глаза. Большой, уродливый и такой опухший, что она едва может распахнуть веко.
— Ви, что случилось? Ты плохо выглядишь.
Она гладит меня по лицу.
— У тебя тоже синяк.
— Я их убью.
Она улыбается, и это самая широкая, самая искренняя улыбка, которую я когда-либо видела на ее лице.
— Хочешь уйти отсюда, Дал? Только ты и я?
Уже давно мы обе хотели убраться отсюда. Сегодня как раз подходящий день.
Я киваю, рассматривая ее лицо.
Вблизи синяк выглядит еще хуже, и на нижней губе у нее небольшой порез.
— Кто это сделал? Тот козел Джеральд, да?
— Забудь об этом. Я в порядке, — она ласково гладит мою щеку, и я морщусь от боли. — Кстати, у тебя лицо выглядит еще хуже.
Мы обе взрываемся смехом и закрываем друг другу рты, чтобы нас не услышали.
Мы выбираемся из этого ужасного места, где еще одна пара, пользуясь программой усыновления, играет в Богов с беспомощными детьми, и все еще смеемся.
Истерически.
И для Вайолет, и для меня это первый раз за долгое время, может быть, впервые в жизни, когда мы наконец-то чувствуем себя свободными.
Живыми.
Как будто мы можем делать все, что захотим, без жутких приемных родителей, дышащих нам в спину и использующих нас как отдушину для своей незаметной жизни.
Мы останавливаемся у моста, чтобы перевести дух."
"Снег падает, покрывая наши плечи и обувь. Но я все равно кружусь под фонарным столбом и кричу в тихую ночь:
— Мы свободны!
Вайолет хватает меня за плечи, и в тусклом свете и падающем снегу она выглядит так, будто у нее над головой ореол.
— Далия?
— Да?
— С этого момента мы — единственная семья друг для друга.
— Ты никогда не бросишь меня?
Она обнимает меня и шепчет слово, которое дарит мне новую надежду:
— Никогда.
Сев, я смотрю на лицо Вайолет и держу ее руку в своих дрожащих ладонях.
— Ты сказала, что мы — единственная семья друг для друга. Как ты могла бросить меня? Почему ты не рассказала мне о человеке, который угрожал убить тебя, а написала об этом в дневнике?
На самом деле, я, возможно, знаю, почему.
С тех пор как я познакомилась с Вайолет, она всегда была мягкой и старалась всем угодить. Она никогда не повышает голос и с трудом может отказать кому-то, кто имеет над ней власть или кричит на нее. Однако, когда дело касается меня, она всегда была как мама-медведица, быстро превращаясь в яростную защитницу, если кто-то обижал меня или говорил обо мне что-то плохое.
