Секунды страха по сравнению с годами жизни действительно ничтожество.
– У меня в заднице, Желябин, стоит барометр, – сухо сплюнув, сообщил муровец. – И его мне вполне хватает.
– А он у тебя не сломан? Я слышал, как у тебя там что-то бренчало, когда ты висел над трубами городского водопровода…
Сидельников, грациозно затягиваясь сигаретой, не ответил. Как человек порядочный, он понимал, что майор, который обязательно ответил бы за эту шутку, пошути он так сутки назад, имеет на эту шутку полное право. Неизвестно, что сейчас вспоминал бы капитан, если бы майор, теряя силы и рискуя собой, не держал бы его за руки, пока не подоспел следователь.
– Я вам сейчас скажу, что мы будем искать.
Прозвучало это столь неожиданно, что все, за исключением Ермолаича, занятого прикуриванием третьей по счету папиросы, повернули головы в сторону следователя.
Тот между тем скользнул рукой за отворот куртки и вытащил… золотое перо «Parker».
– Видите это?
Они видели, но не понимали.
– Увеличьте этот предмет в диаметре в пять раз.
Так выглядит алюминиевый, очень легкий контейнер из двух частей, свернутых друг с другом посредством левой резьбы. На контейнере выдавлены цифры: 29–11.
«Кажется, так должен был начаться его рассказ, – мелькнуло в голове Желябина. – Ему просто не хватало подходящей обстановки. Ну, что ж… Кажется, более удобной ему не найти».
– Половина второго, – циферблат советника сверкнул перед глазами присутствующих и утонул в рукаве, как солнце на закате при ускоренной съемке. – До наступления сумерек, то есть до того момента, когда увидеть что-то и принять за искомый предмет будет невозможно, около трех часов.
Не будем терять время.
– Быть здесь?! – заорал Ермолаич. – Быть здесь?! – Второй его крик был похож на визг волка, достреливаемого Сидельниковым. Он указывал куда-то в сторону от себя, что не могло не привлечь внимания тех, к чьему разуму он взывал. В сотне метров от места скопления людей сидел на снегу волк и лениво наблюдал за происходящим. – Да я ни в жисть здесь не останусь!..
– Иди, – равнодушно сказал ему следователь, указав рукой на следы, ведущие к машинам.
– Прошу прибавить."
"– Тот случай, когда я не плачу. – И «важняк», присев на корточки, стал просеивать снег меж пальцев в перчатках.
Безмолвие длилось около получаса.
И вдруг…
Этот смех сначала показался Кряжину победным, и сердце его возликовало.
Когда смех повторился, он поймал в нем нотки, близкие к отчаянию. И Кряжин, подняв взгляд на коллег по поискам, почувствовал тревогу.
