Приданое

Он то принимался хохотать, то в испуге озирался по сторонам, пуча глаза, а после, едва заря утренняя сквозь морозные окна забрезжила, и вовсе выбежал из дома прочь в одной рубахе. Тогда только вылезла из запечья Устя с ребёнком на руках, всё то время, что бушевал муж, прятавшаяся в укромном месте. Она беззвучно шептала слова молитвы, разбитая губа её раздулась и посинела, Туся тихо посапывала на материнской груди, посасывая свой пальчик.

– Слава Богу, хоть не плакала она, моя умница, уберёг Господь, – перекрестилась на образа Устинья, – Иначе нашёл бы нас ирод проклятый, да вовсе, поди, забил до смерти.

Она огляделась по сторонам, в тусклом свете зимней зари разглядела, что всё кругом было порушено да раскидано, горшки да плошки глиняные перебиты, всюду валялись черепки, занавески, что вышивала она своими руками разодраны, кровать тяжёлая, дубовая, и вовсе напрочь перевёрнута.

– Это ж сколько силищи-то в нём, сколько дури? – в страхе прижала руку ко рту Устинья, – Да не бесноватый ли он сделался? И что это он, гад, про Софью всё шептал? Клял её, ругал последними словами.

Устинья наскоро оделась, собрала пелёнок для дочери, и, накинув на голову шаль, на плечи тёплый тулуп, да обувшись в валенки, завернула Тусю в толстое одеяло и поспешно выбежала из избы, то и дело озираясь по сторонам – не бродит ли где рядом Пахом.

Когда в дверь домишка застучали, баба Стеша да дед Григорий ещё крепко спали.

– Хто тама? – спросила из-за двери старушка.

– Бабушка, это я, Устинья, пусти меня, ради Бога.

– Господи помилуй, – заахала баба Стеша, да скорёхонько скинула крючок с двери, – Проходи, проходи, дочка! Да что стряслось-то у вас? Али пожар? А мы спим с дедом и ничаво не слышим.

– Хуже, бабушка, – выдохнула Устя, упав на стул, и спустив шаль с головы на плечи движением руки, привалилась спиной к стене, тяжело дыша.

– Да что ж хуже-то может быть? – всплеснула руками старушка, – Да дай хоть дитя-то мне, ишшо уронишь не ровен час.

– Пахом с ума сошёл, – вымолвила Устинья.

– Батюшки, – обомлела баба Стеша, и покосилась на деда, – Дед, слыхал ли?

– Слыхал, слыхал, – закивал тот и подошёл ближе к столу, – Да где же он?

– Не знаю, дедушка, – покачала головой Устинья, – Убежал он под утро из дому в одной рубахе. А до того всю ночь по избе метался, всё разнёс.