Приданое

Над избами поднимался дымок из печных труб, снег хрустко скрипел под валенками, а на небе ещё горели последние звёздочки и бледный рожок полумесяца. Внезапно в конце улицы послышались громкие голоса и чьи-то крики. Бабка с дедом переглянулись и засеменили вперёд, прибавив шагу.

Вскоре их глазам открылось любопытное зрелище – перед домом Степана да Галины скопилась куча народу, были тут и бабы с коромыслами, что пошли по воду, да так и не дошли, и мужики, и старухи, и даже несколько ребятишек.

– Чавой это деется там? – ткнула баба Стеша в бок свою ровесницу бабку Нюру.

– Ой, деется, Стеня, деется, – оглянувшись, заговорила та скороговоркой, – Да вы сюда пройдите и сами всё увидите.

Она пропустила их вперёд себя, и старики увидали такую картину – прямо на дороге стоял на карачках Пахом, одетый в такой мороз в одно нательное бельё, и то рваное на груди. Он обводил безумными глазами толпу и лаял, как собака, то припадая на руки, то поднимаясь обратно. Бабы крестились:

– Свят, свят, свят, надо батюшку звать, в Пахома-то бес вселился.

– Это Господь его за материны дела покарал, – перешёптывались старухи, – Всем известно, ведьмачит она.

– У него своих грехов хватает, – сказал вдруг чей-то громкий голос в толпе.

Все притихли и посмотрели в ту сторону. На голову выше остальных стоял меж земляков Иван в распахнутой настежь телогрейке и без шапки. Седая прядь в его волосах, зачёсанных набок, светилась белым светом, и оттого казалось, что кругом его головы разлилось, словно нимб, сияние. Бабы зашептались, а Иван подошёл к Пахому и встал перед ним.

– Ну, вот и настигла тебя Божья кара. Устинью только с дочкой жалко, за что им такой гадёныш достался в мужья да в отцы.

Люди ахнули, притихли, наступила тишина, казалось слышно было, как опускаются на землю редкие снежинки. И тут Пахом завыл. Завыл высоко и протяжно, как воют волки в лунную морозную ночь. У людей кровь застыла в жилах. Ребятишки испуганно прижались к своим баушкам.

– А ну, гадёныш, вставай, говорить буду с тобой, как с человеком, – Иван поднял Пахома за шкирку. Легко, будто кутёнка, поставил на ноги.

Тот поднял на него мутные глаза, вгляделся и захохотал, как безумный.

– Хватит, – тряхнул его Иван за шиворот, – Где Устинья? Ты с ней ничего не сделал?

– Милок, – вскинулась робко бабка Стеша, и подойдя к Ивану, притянула к себе его голову и что-то зашептала на ухо.

Иван хмыкнул.

– Хорошо, коли так.