А у нас во дворце ходили слухи, что в подвалах Велигора хранятся драгоценнейшие вина, что хранятся еще со времен Тараса Младшего, им нет цены, только настоящие знатоки, к которым я скромно отношу себя, способны оценить всю прелесть старинных вин…»
Годлав покраснел, тяжелая кровь прилила к лицу, а глаза покраснели, что у него выражало крайнюю степень гнева. Кожастый мямлит, спотыкается на каждом слове, почерк у наследника корявый, пишет – курица лапой царапает ровнее, возвращается И повторяет написанное, откуда такие дураки вокруг трона, других бы набрать, но другие – подлец на подлеце, а эти преданные, честные, верные…
– «…и тогда я велел передать этому дикарю, – Кожастый переползал через слова, словно сытая гусеница через валуны, что всякий раз засыпает, а утром еще и раздумывает: а не повернуть ли обратно, – что я принимаю его недостойное приглашение на пир…»
Годлав вскочил в волнении, поспешно сел, руки стиснулись на посохе.
Кожастый поднял от бумаги глаза:
– Князь желает отдохнуть?.. Эй, люди! Кликните плясунов и девок с бубнами.
– Читай! Читай! Читай, иначе удавлю собственными руками!
Кожастый поклонился:
– Как скажешь, князь-батюшка. Но ты что-то бледен стал… Долг подданных – заботиться о своем благодетеле. Твое здоровье – наше здоровье. Хоть мы и не режем князя каждый год, как у диких гурров, но все-таки князь должон быть бодр, весел и зело здоров! Народ любит, чтобы князь был весел. Тогда и княжество весело…
Годлав привстал, грянул:
Кожастый поспешно уткнулся носом в бумагу:
– Да читаю я, читаю!.
Кто-то громко хмыкнул, это было похоже на свинское хрюканье, Кожастый бросил на него строгий взгляд поверх бумаги, тут же потеряв строчку.
