Кожастый сказал почтительно:
– Говорят, когда подают такое вино, за стол вместе с гостями незримо садятся сами боги. И пируют.
Воевода почесал затылок:
– Да? То-то помню, хорошее вино всегда кончается быстрее…
Годлав выдохнул жар, заставил себя успокоиться, он же князь, а не раб, князь должен уметь держать себя в руках, сказал ровным голосом, хотя великая тоска и безнадежность заползли в измученное сердце:
– И это все?.. Больше ничего не написал?
– Все, – подтвердил Кожастый. – Твой сын, великий князь, совершил настоящий воинский подвиг! Он пошел доблестно к врагу, упоил его вусмерть…
– И его военачальников.
– А то и больше, – подал голос кто-то сзади. – Молодой Промек хошь слона упоит. Чудо-юдо рыбу-кит перепьет!.. Там все сейчас лежат покотом, хоть иди и вяжи.
Годлав сидел настолько слабый, что впервые не было сил даже шевельнуться. Мелькнула мысль, что впервые его поднимут под руки, как уже десяток лет водят престарелого Дубинца, препроводят в покои.
– Нет, – прошептал он. Сделал усилие, напрягся, стараясь, чтобы жалкий шепот перерос в привычный властный рев. – Нет… быть такого не может. Я не люблю сына… И он меня не любит… Но чтобы вот так…
Кожастый с недоумением перевел взгляд на лист, повел носом, вскричал радостно и удивленно:
– Ага!.. Тут после всех этих «Любящий сын» и прочей хреновины… ха-ха, любящий, еще и маленькая приписка.
Годлав вздрогнул, безжизненное тело словно пронзило судорогой.
– Что? Что ты прочел?
Кожастый снова повел носом по листу бумаги:
– Тут так написано, князь-батюшка. Правда, коряво, но теперь я Промека не виню. После тех подвалов… он в самом деле свершил подвиг – такое писать.
Воевода скептически хмыкнул:
– Промек?.. Да он лежит под столом в жопу пьяный. Это кто-то из варваров.
