Приговор на брудершафт

– В то время психологов не было, тем более детских. Мы поступили проще: нецензурные слова записали через точки, а рядом, в скобках, привели литературную расшифровку. К чему я тебе рассказал эту историю? Если бы Буглееву задали вопрос, какого черта он в подробностях описывает оргии в квартире Дерябиных, он бы «удивился» и сказал: «Почему я должен искажать показания свидетелей? Как они говорили, так я и записывал». Ну как, дружище, два-ноль в пользу Буглеева?

– Русские не сдаются! Если с формальной стороны к Буглееву не в чем придраться, то как расценивать его подпись? Он же не в любовном послании рожицы рисует, а в официальных документах.

Есть у вас авторучка? Я нарисую, как он подписывался.

– Не надо. Я пять лет с ним в одной прокуратуре работал и знаю, как он человечка в шляпе выводит в конце подписи.

– Вот мы и подошли к сути! – вставил Сапунов. – Не один Буглеев за деревьями не увидел леса. Только лес у вас разный: ты, Виктор, в действиях Буглеева ошибки ищешь, а надо было бы понять общий дух изложения.

– Погоди, – остановил Усталого Сокола хозяин. – Парень ничего не поймет, если не объяснить антураж и тайную сущность действующих лиц. Начнем с Буглеева. Его отец в 1979 году был освобожденным секретарем партийной организации крупнейшего на Дальнем Востоке оборонного предприятия. У него в кабинете стояла «вертушка» – телефон прямой связи с оборонным отделом ЦК КПСС. Поговаривали, что он метит на высокий пост в Москве. Сын всю жизнь жил под гнетом отца: по его указанию поступил в институт на юридический факультет, потом пошел работать следователем прокуратуры.

У Буглеева, как у солдата-дембеля, был календарик, в котором он отмечал, сколько дней ему осталось до пятилетнего срока, установленного отцом. Буглеев прокурору района открыто говорил, что ни дня лишнего не проработает. Вынужденный идти по дорожке, указанной отцом, Буглеев издевался над окружающими, как только мог. В институте прогуливал занятия, к экзаменам не готовился, но закончил альма-матер с красным дипломом. Никто не хотел выглядеть правдолюбцем перед его всесильным папашей. Наш прокурор как-то сказал Буглееву: «Нельзя ли подпись поскромнее сделать?» Он на другой день таких вензелей накрутил, что прокурор сдался и разрешил ему делать, что хочет, лишь бы за рамки закона не выходил.

– Марченко дело передали, чтобы он составил нормальное обвинительное заключение, без перекоса в эротику? – догадался Воронов.

– Именно так, – подтвердил Иван Иванович.