— Нет, просто не хочу. — Отвечаю спокойно.
— Бери, — требует он.
— Нет, — настаиваю на своем, а сама боковым зрением поглядываю на входную дверь. Только бы мама не зашла.
— Это приказ, — его тон напоминает мать. Его взгляд, требующий повиновений, один в один как у Анны Евгеньевны. И я уже не понимаю, зачем Глеб это делает. Кажется, между нами нет той дружественной нотки, с которой протягивают кусок хлеба. Даже прислуга смотрела мягче, нежели этот мальчишка."
"— Нет, — стою на своем я. Тогда Гордеев берет мою руку и кладет в нее силой горбушку.
Он заставляет меня ее поднести к губам, в ответ желудок почти воет, до того мне хочется откусить кусок.
— Все еще нет? — то ли издевается, то ли, черт знает, что делает он.
— Мы так не сможем стать друзьями, Глеб, — искренне шепчу я. А мне хотелось, очень хотелось. Я была уверена, что в новом доме обрету счастье, правда оно какое-то… не такое. У меня совсем нет близких людей, с кем можно было бы поговорить или просто пожаловаться.
— Глеб? — дверь распахивается и мать фурией влетеет в кухню.
— Ты разбил вазу? Ты хочешь знаешь, сколько она?..
— Плевать, — он отмахивается от мамы и от меня, затем с равнодушным видом поворачивается к нам спиной. Анна Евгеньевна размыкает губы, но больше не ругает его, просто позволяет уйти сыну. Зато… прилетает мне. За кусок хлеба. А ведь я его даже не попробовала.
В тот день мне не разрешили больше есть.
4.3
Глеб щелкает перед моим лицом, возвращая в реальность. Ненавижу воспоминания связанные с ним, в них всегда какой-то холодок, неизвестность.
Я никогда не понимала поступков своего сводного брата. Он — загадка, которую невозможно разгадать.
Я отворачиваюсь, пытаясь своим видом показать, что разговор окончен, но Глеб выхватывает из моих рук костыль и с силой швыряет его в стенку. Происходящее заставляет вздрогнуть, хотя я стараюсь сдержать себя, и страх, который подкрался от этого сумасшедшего действия. И тут в груди что-то вспыхивает, яркое, горячее, словно лава.
Оно заполняет мое тело, дает силу и желание дать отпор Гордееву.
— И что? — рычу я, а затем отпускаю второй костыль, позволив с шумом упасть ему на пол. Стоять на двух ногах уже не больно, тем более врач говорил, что у меня отлично заживают кости. — Чем еще собирался пугать?
— Ты не сможешь вернуться на сцену, — он делает шаг, и его парфюм заполняет мои легкие.
— А тебе что? Только не говори, что переживаешь? — я скрещиваю руки на груди, ощущая себя живой.
