Именно за последние две недели злость к Глебу — единственное чувство, которое всколыхнуло меня.
— Конечно, — с деланным высокомерием отвечает он. Протягивает руку, но я резко бью по ней тыльной стороной ладони.
— Проваливай!
— Это мой дом, Дашка. Забылась?
— А это моя комната! — сколько лет мы так препираемся, цепляем друг друга по каждому поводу.
— Она никогда твоей не была, — цедит по слогам он. Между нами так искрит, что будь мы спичками, уже случился бы пожар. — Поэтому, — Глеб кидает взгляд на костыли.
— Не смей здесь откинуться.
— Дарья, — на пороге с опаской на нас поглядывает смотрительница. Она держит в руках телефон, и судя по выражению лица, хочет что-то сказать. Я киваю ей, а Глеб принимает расслабленную позу, словно не он только что пытался зацепить меня своей агрессией.
— Что-то случилось? — уточняю я и с трудом улыбаюсь. Быть прежней версией себя теперь сложно.
— Анна Евгеньевна прислала сообщение…
— Она скоро приедет? — едва не подпрыгиваю от радости. Значит, мои опасения ложные, и мама не отказалась от своей приемной дочки.
От мечты сделать из нее прекрасного лебедя. Ведь только таким образом я буду ей нужна.
— Нет, но она сообщила, что передала ваши документы в ВУЗ.
— Что? — глухо спрашиваю я. Поступление означает, что дорога в высший свет балета закрыта.
— В сентябре вас ждут на занятиях, это институт, где учится Глеб.
— Что? — черед удивляться переходит к брату. Я вижу, как сжимается его кулак, на скулах начинают бегать желваки.
Он выглядит таким, словно узнал новость-катастрофу. И если подумать, то в какой-то степени так оно и есть: мы не можем существовать вместе дома, в одном учебном заведении будет подавно тяжело. Я не смогу противостоять ему в режиме нон-стоп.
— Так сказала ваша матушка, — оправдывается смотрительница, переступая с ноги на ногу.
— Только попробуй, — Глеб поворачивается ко мне, в его взгляде так и читается: “Ты серьезно? Решила еще и здесь наследить? Ты — мое разочарование, сорняк, который давно пора срезать под корень”.
"
"— Если этого хочет мама, — не знаю, зачем я поджигаю фитиль. Наверное, мне просто не хочется показать свою слабину, уступить ему. — Значит, так и будет.
— Уверена?
— Да, — киваю я, хотя это ложь. Мне нужна сцена, мне нужны тренировки, мне нужна мама. Я должна вернуть ее расположение, напомнить, что восемьдесят процентов балета — это упорная работа. И я ведь работала, отказывала себе во всем, ради нее одной.
