Стены тут были нежно-бежевыми, на подоконниках росли незнакомые мне растения, но ощущение могильной плиты, упавшей на голову, не пропадало. Может, негативную ауру создавали люди, сидевшие в зальчике? Никто из них не улыбался, а одна тетка тихо всхлипывала, уткнувшись в платок. Больше всего «пейзаж» напоминал ритуальный зал крематория, а не холл больницы. В конце концов кое-кто вырывается от врачей здоровым и относительно счастливым, и в клиниках встречаются жизнерадостные люди.
Узнав в справочной, что Ланской лежит в триста пятой палате, я пошла по вытертому линолеуму в нужном направлении и, уже стуча в выкрашенную белой краской филенку, сообразила, что нужно было купить парню фруктов или соков.
Неудобно заявляться к больному человеку с пустыми руками!
– Войдите, – раздалось изнутри.
Продолжая ругать себя за тупость, я шагнула в палату и постаралась не дышать. В комнате ужасно пахло. Шесть кроватей стояли почти впритык друг к другу, около четырех маячили железные ноги капельниц.
– Вы к кому? – прохрипело существо, лежащее у окна.
– К Ланскому, – быстро ответила я.
– Вон он, – вытянул вперед мосластую руку мужичонка. – Эй, Димон, очнись!
Сизое байковое одеяло, засунутое в застиранный, с огромной дырой посередине мешок, зашевелилось. Появилась почти лысая голова.
– Чего орешь? – прошептала она.
– Гости к тебе, – ответил мужичонка и отвернулся.
Дима уставился на меня запавшими глазами:
– Ты кто?
– Лампа, – машинально сказала я.
Ланской издал не то хрюканье, не то хмыканье.
– Забавно.
Зачем явилась? Садись, не боись, заразы тут нет.
– Этта верно, – вновь ожил мужик-сосед, – спидоносы в другом отделении, у нас у всех анализ крови брали.
Я осторожно опустилась на край койки.
– Ну и че? – спросил Дима. – Кто прислал? Если Кирпич, можешь уходить. Денег нет и в ближайшее время не предвидится, а квартиру у меня не отнять. В коммуналке живу. На фиг Кирпичу убогая комнатушка? Он ее потом не продаст.
– Я пришла не от кредиторов."
"Дима сразу заметно повеселел. Потом, совершенно не стесняясь меня, откинул одеяло, спустил ужасающе худые ноги на пол, нашарил тапки, влез в потерявший всякий вид, стираный-перестираный халат и предложил:
– Пошли покурим? Только там табаком пахнет.
Я с готовностью вскочила, все равно хуже вонять, чем здесь, нигде не будет.
Мы спустились по лестнице до площадки, на которой стояло железное ведро с окурками.
– Так че надо? – вновь спросил Ланской.
– Ты работал в еженедельнике «По городам и весям»?
– Ну.
