И тут – ничего не поделаешь! – я на его стороне.
– Но Соловьеву принадлежит и другая мысль: пути для получения нравственных сил не исчерпываются положительной религией, ибо помимо нее люди сознают и творят добро, – возразил Илия. – И в Послании к Римлянам говорится, что по естественному закону язычники могут творить добро. Все дело в том, что мы боимся пойти дальше, вынеся Бога за скобки и провозгласив примат добра. Мы не отрицаем Бога, мы этим самым утверждаем его во всей его силе и славе как Милосердного и Всеблагого.
И я полностью разделяю взгляд названного вами философа, для которого цель исторического делания именно и состоит в окончательном оправдании добра, лишь вношу одну существенную поправку – всего добра, содеянного в том числе и вне ограды церкви. Иначе, во-первых, врата небесного Иерусалима окажутся закрыты для всех иноверцев и, во-вторых, для неверующих. Что, согласитесь, было бы несправедливо.
– Я скажу так, – неожиданно встрял в разговор Лема. – Все это мура, этот ваш эбинизм.
Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед его пророк. И пока мы не перебьем всех неверных, справедливости не будет. Я все сказал."
"Он решительно встал и с высоко поднятой головой удалился. Мы проводили его молчаливыми взглядами. Фигура «воина ислама» исчезла в арке. Никто из оставшихся в амфитеатре не остановил его. Не знаю, о чем подумал в этот момент Спокойный, похоже, он, не стесняясь нашего присутствия, медитировал, или Игнатий, способный на вызов ответить вызовом, и выйти один против целой рати религиозных фанатиков, вооруженный, словно двуручным мечом, молитвой, но меня обуревали невеселые мысли.
Мне казалось, знание, равно как и понимание, к которому мы стремимся, не сделает нас счастливыми. А что касается фундаментальной религии – и непримиримый Лема тому пример-то необходимое условие ее существования – это неведение. Чем больше мы узнаем о Боге, тем меньше понимаем его и тем вдохновеннее создаем идола по собственному «образу и подобию». У каждого, получается, свой Бог.
– Бог-деспот потерпел поражение, – задумчиво проговорил Илия, – Богочеловек-страдалец претерпел смерть на кресте и проиграл битву за души людей. Им на смену идет Утешитель – божественный шут, фигляр, скоморох, канатоходец, Бог-циркач, божественный певец и танцор. Иной мессия останется незамеченным. Мы слишком склонны к иронии, чтобы воспринять его всерьез. Даже смерть стала мишенью для шуток и острот.
– Это от лукавого, – хмуро произнес Игнатий.
