Приступить к ликвидации

Вам Куккер говорил о том, что Ингу видели с Юхансеном?

– Конечно, зацепка слабая, но все-таки зацепка. Теперь второе – этот Пыдер. Я связался с коллегами из уезда, и они ночью сообщат все, что о нем известно, кроме того, организуют наблюдение за его домом. Видимо, вам придется выехать в уезд.

Соснин встал из-за стола, подошел к карте, отодвинул шторку и долго молча смотрел на заштрихованные зеленью квадраты.

– Лес, – усмехнулся подполковник, – глупая жизнь. Вы знаете, Эвальд, вообще-то я урбанист. Город люблю болезненно.

Особенно зелень в нем. Какое-то ощущение острой нежности появляется, когда в Замоскворечье смотришь на домишки, утопающие в тополиной листве. Или идешь в центре – жара, асфальт плавится, и вдруг лужайка, трава, чуть пожухлая, кустарник стоит, зеленеет среди раскаленного камня. Посмотришь и начинаешь верить в необыкновенную силу живого.

Эвальд за все время знакомства никогда не видел Соснина таким. Лицо подполковника словно разгладилось, исчезли резкие полоски морщин у рта, и оно стало мягче, добрее, светлым каким-то стало это лицо, светлым и молодым.

И Эвальд на секунду поймал себя на мысли, что в общем-то они все еще очень молодые, и он, и Соснин, и Куккер, и даже человек, из-за которого они не спят сегодня, – капитан Юхансен. Но молодости своей они так и не увидят. Их рано состарила ответственность и оружие, которое они взяли в руки.

А Соснин замолчал, и в комнате повисла тишина. И оба думали о чем-то своем, милом сердцу, и мысли уносились за стены этого кабинета, и были они наивны и просты.

– Ждем до двенадцати, – сказал Эвальд Куккеру.

Сегодня почему-то на улице зажгли фонари. Их было немного. Всего три. Фонари в этой части города не зажигали с сорок первого. Они загорались медленно. Казалось, что электроток с трудом пробивает ржавое переплетение проводов, со скрежетом проламывается сквозь застарелые части патронов. Сквозь грязь и пыль, налипшую на разбитые стекла, Эвальд увидел, как натужно засветилась тонкая спираль света, постепенно становясь все ярче и ярче, и, наконец, фонарь загорелся мутновато-желтым светом.

– Н-да, – усмехнулся Куккер, – иллюминация. Но нам она вряд ли повредит.

– Как сказать. – Эвальд смотрел на кованый, когда-то, видимо, красивый фонарь, который раскачивал ветер, и только сейчас услышал натужный скрип ржавых фонарных петель.

До этого он не обращал на него внимания. Скрип был одним из компонентов ветреной ночи, с ее темнотой, с непонятными звуками.