Тот всполошился, заквохтал: надо врачу показаться! Надо сделать снимки! И полицию вызвать непременно!
Я наврал, что уже, и перешёл к главной теме:
— Над прогой я поработаю здесь, на месте. Пусть только Паша откроет мне удалённый доступ.
— Может, тебе лучше отдохнуть несколько дней? Болеешь ж…
— Да не нужен мне отдых. Просто я некрасивый пока, а вообще всё со мной нормально. Чего время-то терять?
Иваныч помешкал, но уступил. Пообещал распорядиться. Пожелал скорейшего выздоровления. Я аж растрогался немного.
Через полчаса мне и впрямь позвонил Паша. Сначала выспросил, куда я пропал, и только потом открыл удалённый доступ.
Работа — это хорошо, работа — это просто замечательно. Ничто так не спасает от скуки и не отвлекает от мучительных мыслей, как работа. А я себя, если честно, изъел уже насквозь.
Серьёзно, это какое-то тихое помешательство. Отгоняешь мысли, а они лезут и лезут. И такие неприятные… Я и вчера сам себе не понравился, а сегодня, при свете дня и вовсе содрогался от воспоминаний.
Она ведь наверняка каким-то придурковатым лошком меня теперь считает. И не без причины, чего уж. Мало того, что меня уделали на её глазах, так я ещё зачем-то стал ей расписывать, как круто рублюсь в контру. Нафига? Вот нафига?! Все эти сетевые побоища для неё же пустой звук. Думает, наверное, что я инфантильный, хвастливый дебилоид. То-то она и насмехалась.
Чёрт. Позорище. Язык мой — враг мой. И что делал мой мозг, когда я втирал ей про эйсы? Сто пудов она считает меня напыщенным дураком.
Дураком с дурацким именем. С дурацким именем и побитой физиономией. Аллес!
За какие-то несколько часов моя самооценка рухнула с высот Олимпа, заползла, вся покалеченная, под плинтус и корчится теперь в предсмертных судорогах.
Это даже хорошо, что я теперь не буду ездить по утрам в офис — с ней не встречусь. А то в глаза смотреть стыдно. Хотя так охота её увидеть… Ну, ничего, перетерпим.
С утроенным азартом я нырнул в работу. Ну и правда, забыл обо всём. Спасибо вам, родные массивы, где я чувствую себя богом.
Где моё почти раздавленное эго ожило и даже приподняло голову.
Выдернул меня из нирваны телефонный звонок. Иваныч. Всё-таки душевный он человек, хоть и буржуй. Поинтересовался сначала, как я сам, а уж потом спросил о деле.
А я, между прочим, превзошёл сам себя. Сделал сегодня столько, сколько обычно делаю дня три-четыре.
Лишь потом, поговорив с ним, я обратил внимание, что, оказывается, уже стемнело. Уже вообще вечер, восьмой час.
