И я просто падаю и падаю в чёрную ледяную пропасть.
Я ничего не понимал, а может, просто боялся понять. Да, конечно, знал, уже тогда всё знал, но не мог себе в этом признаться. Поэтому, наверное, я искал для неё любые, самые глупые и несуразные, оправдания, отгонял, как мог, цепенящий ужас, лишь бы только оттянуть этот момент, когда придётся принять эту правду…
Поднявшись к себе, я, не разуваясь, зажёг свет во всей квартире. Хотя и так было ясно — её здесь нет. Ни одной её вещи, ни одной мелочи не осталось. Она попросту исчезла, словно её и не было.
А потом я заметил, что исчез и мой ноут…
=ЧАСТЬ 3. Анита
=20.
Слёз уже не было. Да и какой смысл теперь плакать? Всё уже произошло. Анита свой выбор сделала. Пройдена точка невозврата. Только вот как с этим жить дальше — она не знала. Не знала, сможет ли?
Хотя, наверное, сможет. Жила же как-то эти месяцы в сущем аду. Играла же роль, которая ей самой была омерзительна. Носила её как чужое грязное, вонючее платье, а снять не смела. Теперь вот можно снять, да только грязь и вонь, казалось, намертво въелись в кожу.
И всё же Анита поражалась сама — как сумела так долго продержаться. А это было самое тяжелое: смотреть в глаза Эйса и врать… Слушать его признания и помнить, что скоро его предашь, причём так подло и низко… Изнывать самой от любви к нему, такой непрошенной, несвоевременной и обречённой, и знать, что ты сама, своими руками, её убьёшь… уничтожишь то, что стало для тебя самым дорогим.
Ад, кромешный ад, а не жизнь. Врагу не пожелаешь.
Даже если бы она не влюбилась, всё равно было бы и тяжело, и гадко, и мучительно.
Но ударить в спину того, кого любишь, — это ни с чем не сравнимая пытка.
Она и не хотела влюбляться, не думала, что вообще способна… Но Эйс… Артём… он такой жизнелюбивый и такой искренний. Он её будто отогрел. А ещё сумел разбудить то, чего в ней, как она думала, в помине нет. Когда она забывалась, то чувствовала себя упоительно счастливой. Правда, потом становилось только больнее.
Несколько раз она едва не сорвалась, и страшная правда едва не слетела с языка.
Может, зря она сдержалась?
Иногда она гадала, что будет, если она всё расскажет Эйсу. Про себя, про Ваню, про Лившица. Хотелось, очень хотелось ему рассказать. Он бы понял — в этом она не сомневалась. И даже наверняка постарался бы помочь. Он же такой самонадеянный. У него, конечно, имелись на то причины, но всё же в сравнении с Лившицем он просто мальчишка, которого бы тот попросту растоптал.
Нет, нельзя было рассказывать.
