Притворись, что мы вместе

Будни были заполнены однообразием мелких семейных событий и отсутствием гармонии в душе; с одной стороны – предшкольными хлопотами, а с другой – тихими семейными субботами на Финском заливе в компании семейства Асрян.

Размышляя в одиночестве, я понимала, как на самом деле поменялась моя жизнь. Вовка продолжал подшитое существование, оттого был неспокоен и периодически впадал в вечерние сумрачные депрессии и подолгу за ужином рассказывал про начальника-дебила и другие окрашенные черным истории. Мне оставались терпеливо-осторожные попытки направить ход его мыслей в положительное русло.

Мое и Катькино спокойствие стоило нам больших сил и нервов. Катерина поливала чудом выжившие фиалки каждый день, пока не оказалось, что они плавают в болотной жиже, после чего я стала контролировать процесс. Все хорошо. Однако вечером, в темноте, приходилось ложиться спать с трезвым мужиком, со всеми вытекающими, и это оказалось хуже смертной казни. Хронические бесталанные половые отношения стали невыносимыми, и я надеялась, что от разоблачения меня хоть частично спасает природная Вовкина бесчувственность.

По ту сторону Луны неизменно оставалась больница, дежурства и Славка. Прошло много недель с начала моей порочной связи, и я с ужасом думала, как же буду жить, если какая-то более свободная дама наконец накинет на новую звезду операционной свой поводок. Но Славка оставался неожиданно постоянен. Дневные его помыслы, как и мои, были о работе, причем фанатизм доктора Сухарева оказался намного более выражен в сравнении с моим.

Сначала я решила, что работа бок о бок на дежурствах быстро способствует надоеданию, но нет – видно, постоянный адреналин приемного покоя подстегивал нас не хуже хорошего порнофильма. Иногда мне казалось, что мы одинаково дышим, думаем, смеемся. Все, что интересовало, оказалось общим – музыка, шутки, книги, фильмы. В конце концов, можно было просто ничего не говорить. Вообще ничего – отпала необходимость. От такой близости становилось страшно, и единственное, чем я себя спасала, – я просто не думала о завтра. Ночью дома я подолгу не могла заснуть, понимая, что случилось необратимое, и тело мое, мои чувства, вся я целиком безвозвратно жили в другом месте.

В последнее воскресенье августа я, как всегда, утром ускакала на дежурство, но до этого заперлась дома в ванной и перебрала несколько комплектов нижнего белья. В приемнике еще сидели больные, оставшиеся после быстренько улизнувшей без пяти восемь субботней смены.