Притворись, что мы вместе

Люся озвучила вердикт твердо и безапелляционно, не обращая никакого внимания на мое жалкое попискивание:

– Так, девочки, посылаем машину за Петровой. До утра она у нас тут совсем ласты склеит.

– Люся, я тебя умоляю: первый час, ну пусть человек поспит, давай утром позвоним, – попросила я.

– Это вы, Елена Андреевна, теперь сами себе рассказывайте. Это же надо, такой гайморитище разрастить! А утром уже будет менингит.

– Люся, да ничего не будет до утра.

– Будет, будет. Шура, иди звони.

На меня напала окончательная хандра: живо нарисовалась картинка, как заспанная шестидесятилетняя заведующая лор-отделением Лариса Михайловна Петрова поднимается вместе со мной в свой адский процедурный кабинетик в ночной тишине.

Боже, как стыдно! А я еще ругаюсь на больных, что они, сволочи такие, дотягивают до последнего. Какой стыд. Бедная Петрова. Тут же некстати нарисовался совершенно помятый Славка; выглядел он не намного лучше меня, с красными от многочасового напряжения глазами и с совершенно сгорбленной спиной.

Славка мельком взглянул на снимки, присвистнул и сел рядом у окна ждать Петрову. Всем было весело, кроме меня, а больше всех издевался доктор Сухарев:

– Людмила, а давайте-ка мы эту пионерку сами сейчас пропунктируем? Даже нет, давайте уже ей сразу лоботомию. А то я, можно сказать, обделен как специалист в опыте с такой знаменитой операцией. А что? Пусть пожертвует собой на благо человечества.

Люся курила прямо на посту и напряженно всматривалась в темноту окна.

– Да я бы ей и аппендицит заодно удалила, и желчный, и еще что-нибудь ненужное.

Чтобы неповадно было на работу таскаться целую неделю в таком виде. Ну ничего, сейчас Петрова приедет, мало не покажется.

На тот момент я уже смирилась с неотвратимостью двустороннего прокола гайморовых пазух, надеясь получить хоть какое-то облегчение: комната пыток очень скоро откроет передо мной свои двери.

Петрова приехала минут через тридцать. Она поздоровалась со всеми, не высказав ни словом, ни жестом ни малейших признаков недовольства, быстро взглянула на снимок и потихонечку поплелась со мной в лор-отделение на седьмой этаж.

В лифте мне страшно хотелось выразить все свое сожаление и искреннее раскаяние за ужасный поступок, ведь бедного, и так по уши загруженного пожилого человека согнали с кровати из-за моего разгильдяйства.

– Лариса Михайловна, простите меня, дуру. Никак не могла сообразить, что со мной. Люся диагноз поставила. Меня уже все обругали, готова провалиться перед вами сквозь землю.