Притворись, что мы вместе

Так все и завершилось, мое служение в любимой больнице. И все эти последние две недели главное, что я старалась делать, – это не вспоминать мое старое, заставленное геранью окно.

Все перешло на новые рельсы почти безболезненно, и даже новая работа почти не создала каких-то серьезных проблем, беспокоило только острое непонимание, зачем все это вообще нужно, зачем все эти люди приезжают утром к огромному зданию с тысячами офисов-клетушек, что-то говорят, пялятся в экраны своих компьютеров, о чем-то вяло дискутируют, бессмысленно, беспредметно.

Весь этот улей был непонятно зачем. Мы со Славкой стали спокойны и расслаблены, постепенно превращались в обычную семейную пару, с воскресными походами к друзьям, а иногда даже к моим родителям (его мама так и не снизошла до недостойной дамы с приданым).

Я стала очень быстро похожа на других. На нормальных. На тех, кто садится в свои новенькие иномарки по утрам, а потом кое-как выбирается из спальных районов через пробки в центр.

На тех, кто имеет раз в год возможность махнуть с семьей в Турцию. Вот теперь кем я стала. И если уж так случилось, то очень хотелось еще немного – никаких странных диалогов с подсознанием и никаких почти реальных представлений. Никаких полусознательных походов на кладбище.

Буквально через месяц после увольнения все случилось заново, как раз в тот момент, когда я опять втайне от себя самой решила, что теперь уже окончательно выздоровела. Дед, переварив последние события, решил плотно со мной пообщаться.

Был беспокойный вечер, обрамленный детским ОРЗ и Славкиным усталым приходом домой после шести операций подряд, так что в финале я упала на кровать около двенадцати и быстро вырубилась. Увидев на лавочке у крыльца родной силуэт, тут же напряглась и приготовилась к отчаянной обороне, предполагая возможные темы для беседы. Однако про мое увольнение он даже и не вспомнил, хотя чувствовалось: дед в курсе. Оказалось, моя жалкая капитуляция в прислугу торгашам его не сильно волновала – предмет любопытства оказался куда более болезненный и неожиданный. Дед смотрел на меня очень внимательно и хитро улыбался.

– Он десять сделал, а вообще было тринадцать.

– Дед, кто ушел – того тебе виднее. Что спрашиваешь? Противно. Кого смогли, того и спасли.

– Да ладно, никто в твоем бойце не сомневается. Прямо со скальпелем родился, или с чем там еще.

– О, точно! Прямо так в кулачке и сжимал.