И решил господь — так и быть, и в благодарность за милосердие к невинным и беззащитным созданиям своим ниспослал братьям и Анне Книгу Откровений и Заповедей и повелел каждому из них создать три Ордена: тому брату, который защитил словом творения господни, Орден Справедливости, тому, кто делом защитил — Орден Возмездия, а Анне — Орден Милосердия."
"Это была предыстория, а баллада оказалась увлекательной и длинной. Марселина даже периодически отпивала разбавленное вино. Святая Анна была благочестива и умна, я узнала, как появились первые монастыри, как совершались первые паломничества, как взошла Анна однажды на гору и провела там три месяца, молясь о выздоровлении матери пятерых малых детей, и господь дал ей Средство.
Но возвращалась Анна, радостная, благодарящая господа неустанно, и налетел ветер, и растрепал он ткань, в которой Анна несла дар господень, и только остатки на ткани позволили вылечить женщину, а что за Средство — никто так больше и не узнал. Огорчился господь, что Анна не сберегла дар, и хоть простил ее, но нового Средства не дал…
Марселин слегка осипла, баллада завершилась вознесением Святой Анны на небеса, а я рассматривала получившееся дело рук своих.
Девушки сдержанно охали и разгибались, завистливо поглядывая на меня. А я думала, как удачно выбрала имя святой. Прямо как знала. А ведь я даже не задумалась: имя само мне прыгнуло на язык. Сработала память тела? Мне стало смешно от этой мысли, но ведь так может быть? Если Мариза имела привычку все время поминать сию Анну, язык мог просто… совершать привычные движения.
Вошел в резонанс с новым мозгом, вышло неплохое взаимодействие.
Кажется, та дрянь, что я пила, оказалась крепковата, печально подумала я. Святую Анну поминала при мне оригинальная Адриана. Интересно, что я еще увидела и услышала из того, что может быть мне полезным, и благополучно забыла об этом?
— Что ты сделала, дитя мое? — у герцогини был такой противный голос, что я сама бы выкинула ее за борт и нашла бы для кого угодно аргументы, почему ей там самое место.
— Что это такое?
— Панталоны, — я присела в книксене. Скажи, хороши? И спина у меня не болела, что нельзя было сказать об остальных. Ноги гудели немного, это это мелочи. — Это… под юбку.
Мне приходилось объяснять людям многое. Многое по несколько раз. Больше, чем на пару раз, меня как правило не хватало.
Никогда, даже в бреду или пьяном угаре, мне не могло привидеться, что я буду объяснять людям, как и зачем носить трусы.
