— Герцогиня, не вы ли убедили девицу де Аллеран предпочесть эти стены стенам господней обители?
Не могу сказать, что я не насладилась зрелищем. Его величество улыбался — не от кардинала он перенял эту ласковую улыбку? — и спрашивал ровно, даже и с интересом, но я отчетливо увидела, как дернулись руки герцогини де Бри и пальцы ее сами собой сжались и тут же разжались, как в судороге.
— Служение вашему величеству столько же угодно господу, как и служение ему самому, — промолвила герцогиня. Я чуть поджала губы — со мной, как и, наверное, с любой из своих девиц, ты не была такой придавленно-робкой.
Старая интриганка. — Юной девице невозможно знать, что ей лучше, не так ли, ваше величество?
— Жанна, — только и произнес король. Коротко и дружелюбно, но я не обманывалась на его счет. Когда я ушла в ночь махать рукой таксисту на разбитой «пятерке», чтобы успеть на автовокзал, к уходящему в Польшу автобусу, мать утирала слезы, а отец обнимал ее, и они не сказали мне тогда ничего. Только после — «спасибо».
«Спасибо, дочь». Они уважали мой выбор, мое право попробовать сделать лучше для всех, и я была им благодарна. Ошибки? Были. Но мне дали возможность учиться на них, не упрекнув, не бросив обидное слово. Кто знает, что бы стало со мной, кем я была, если бы мои родители посчитали, что они знают, как лучше, а я — я нет?
Что на этот счет думал мальчишка, которому власть досталась вслепую, власть, от которой он, как мне виделось, слишком рано успел устать?
— Очень жаль, что его высокопреосвященство ушел к ночной молитве, Жанна, — продолжал утомленно король.
— Он, возможно, сказал бы, что ни мужчине, ни женщине, ни младенцу, ни старику нет высшего блага и лучшей жизни, чем служение господу. Но, возможно, и не сказал бы. Я не так силен в богословии, но мне кажется, что покаяние было бы вам к лицу.
Придворные засмеялись. И смех был злой, нехороший. Чем это вызвано? Тем, что тут собрались все те, у кого были свои кандидатки на роль будущей королевы, и не мне стоит кого-то тут опасаться — я фигура не того масштаба? Вышвырнут герцогиню, и я вернусь в замок де Аллеран… или не вернусь, но получу свободу от ее надуманного, извращенного понятия долга? Или, может, это не долг, а месть? Я была придворной девкой в шелках, теперь ваша очередь?
— Монастырское покаяние просветляет ум, укрепляет тело, — хмыкнув, продолжил король, — смиряет плоть тяжким трудом во имя господне.
Но я не его высокопреосвященство. — И он теперь повернулся ко мне.
