Дело прошлое, но ходили слухи, что и Генкин и Золотая Бела были связаны с очень крупными верхами… И что кому-то было выгодно отправить их на луну… Болтовня — она болтовня и есть, но, с другой стороны, больше по хищениям исполненных расстрельных приговоров и не припоминается.
А может, и правильно, чтобы вообще убрать высшую меру… Дело-то противоестественное, кровавое, всех причастных людей корежит и калечит… Вон Титкин — здоровенный был мужик, смелый, а теперь ходит трясется да плачет все время: мол, руки по локоть в крови… И у Фаридова крыша поехала… Да если и нет ничего такого, все равно, разве прежним человек остается? Тот же «первый» — с головой все нормально, а с душой как? Туда не заглянешь, конечно, но наверняка душа вся выжжена да перекорежена.
О своей душе Сергеев не думал, но считал, что там все в порядке.
— Эй, начальники, — раздался вдруг из камеры голос Удава. — Зачем в наручниках держите? Что я, дурак — срок на пулю менять? Снимите — руки отваливаются!"
"«А с такими зверями что делать? — подумал Сергеев. — Их-то никак оставлять нельзя! Таких гадов только уничтожать! Для них какую-нибудь машину специальную придумать, что ли…»
А вслух лениво сказал:
— Сиди, сволочь! Кто мне чуть глотку не перегрыз? То-то! Разбежался я тебе браслеты снимать! Еще палкой пару раз перетяну на прощание!
Как ни странно, такой грубый ответ Удава обрадовал.
Всю дорогу он лихорадочно думал: не обвели ли его подлые менты вокруг пальца? За его дела вряд ли миловать станут… Хотя у них сейчас гуманность всякая, послабления. И в газетах сколько раз читал, мол, надо «вышака» совсем отменить.
Может, и отменили? И правильно, как в Америке: что хошь делай — посадят пожизненно, и живи! Хоть там такая лафа тоже не везде… Но если разобраться: какое право они имеют у человека жизнь отнимать? Чего бы он ни сделал! Он ведь не правильный, потому и преступник, а они правильные, потому и судьи, и менты.
