Я так близко, но мне нужно гораздо больше. Мне нужно чувствовать его. Затем, понимая мое дикое отчаяние, он не пытается остановить меня, когда я тянусь к ширинке его джинсов. Вместо этого он с легкостью расстегивает пуговицу и освобождает свой массивный член, перемещаясь выше, а его губы возвращаются к основанию моего горла.
Я чувствую привычное пронзительное ощущение, когда его член упирается во внутреннюю поверхность моего бедра, и не могу удержаться от того, чтобы не обхватить его рукой, нежно сжимая и проводя кулаком вверх-вниз.
Я едва могу обхватить его всего рукой, и как только я провожу большим пальцем по его кончику, он погружает пальцы глубже.
Мое тело содрогается, когда оргазм проносится сквозь меня подобно огненному взрыву, и звук его шипения, когда я кружу вокруг его головки, каким-то образом усиливает его.
— О Боже, — стону я, крепче сжимая его толстый член, в то время как мои стенки сотрясаются в конвульсиях вокруг его пальцев.
Я не могу лежать на месте. Все мое тело извивается от сладчайшего удовольствия.
— Да, Маленькая Птичка. Вот так. Покажи мне, как ты кончаешь на мои пальцы.
Я замираю, а беспокойство накатывает на меня, как товарный поезд.
Его губы так близко к моему уху, что я слышу его громко и ясно, и этот тон… Я знаю этот гребаный тон лучше, чем отражение, которое смотрит на меня каждое утро в зеркале в ванной.
Ужас пронзает мое тело, и, не колеблясь ни секунды, я ослабляю хватку вокруг его члена и поднимаю ногу, ударяя ею ему в грудь и отталкивая его так далеко, как только могу.
Этот голос может принадлежать только одному мужчине.
Айзеку, блядь, Бэнксу.
14
АЙЗЕК
Нет. Нет. Нет. Нет.
Как я мог допустить, чтобы это произошло?
Моя грудь болит от того, что она оттолкнула меня, но я едва замечаю это, пока она пытается подняться на ноги, поспешно слезая с большого пуфика.
Она знает. Она, блядь, знает.
Я слышу стук ее ног по полу, когда она шагает ко мне."
"— Это ты, не так ли? — требует она дрожащим голосом, полным глубокого предательства.
Она проводит рукой по моей щеке, словно прослеживая линии моего лица, которые она запомнила к тому времени, когда ей было десять лет.
— Аспен, — вздыхаю я, не зная, что сказать или как исправить ситуацию, — все, что я знаю, это то, что я облажался, и теперь, услышав в ее тоне предательство и страх, отрицать это невозможно. Все уже никогда не будет как прежде.
Услышать свое имя на моих губах — это все, что ей нужно для подтверждения, и она поспешно отстраняется.
