— Мышь, — задумчиво проговорил Василий Васильевич, — прекрасное имя для девушки. Крис — Крыс — Мышь, правильно я понимаю последовательность?
— Правильно! — отозвалась новоявленная Мышь. — А я вас буду звать Васей.
— Логично.
— Моё имя мне совсем не нравится, — продолжала Мышь. — Когда я родилась, в моде были Кристины, Анжелы, Камиллы, Перпетуи.
— Не знаю ни одной Перпетуи.
— Лучше б я была Перпетуей.
— И всё же кто читает эту книгу?
— Никто, — заявила Мышь. — Она лежит здесь просто так, для красоты.
В окрестностях Кёнигсберга обязательно должно быть нечто, связанное с Кантом! Спокойной ночи!
И большими прыжками Крис-Мышь понеслась вверх. Лестница одобрительно загудела.
Василий Васильевич закрыл книгу, вернул её на стол и отправился к себе.
Из столовой тянуло сигаретным дымом и доносились гогот и голоса:
— Слышь, Санёк, а он мне и говорит, значит, чтоб я отваливал, а я ему на это: чё ты быкуешь, блин!.. Ты кто есть такой! А я ему — ты с кем базаришь, мелюзга неумытая, когда я есть правая рука самого Санька Морозова, Алексан Фёдорыча, дорогого нашего!
— А он чё тебе на это?
— Погоди, давай накатим за дружбу! За тебя, Санёк! Где бы мы были, если бы не ты и не умище твой!"
"Василий Васильевич миновал столовую, поднялся на второй этаж, закрыл за собой дверь на лестницу.
В коридоре было тихо и темно. Он вошёл в свою комнату и с удовольствием потянулся.
Здесь не было слышно ничего, кроме шума моря и шелеста листьев.
Не зажигая света, он стянул одежду, пошвырял как попало и бухнулся в прохладную постель.
Тотчас в голове всё сдвинулось и поплыло: шумные бухарцы, ковровые тюки, дорога, дом с черепичной крышей, вещунья в разноцветных шелках, перстень со странным горящим камнем, готическое окно, трепет свечи, громыхание стола, «Ой, мороз, мороз», который слёзно выводили свины.
До чего хорошо, успел ещё подумать Василий Васильевич, и уснул.
Он добежал до конца «променада» — вдоль пляжа под откосом была проложена деревянная широкая дорожка на сваях, — и не встретил ни одного человека.
Море плескалось в двух шагах, тихое, ласковое, совсем не такое, как вчера, и солнце казалось почти летним. «Променад» заканчивался лестницей на косогор. Меркурьев, тяжело дыша, оценил лестницу и понял, что ему её не одолеть.
— Слаб стал, — сказал он себе и откашлялся.
Ещё в Бухаре решено было бегать каждый день, не слишком много, десяточку, а если десяточку сразу тяжело, начать километров с семи.
