Призраки Орсини

Но я не способен сделать из нее убийцу. Она не сможет. Ее душа устроена иначе.

Секунды переходили в минуты и сменялись часами. Мой голос охрип, но я должен был закончить. Она молчала, не пыталась перебить, не задавала вопросы, потому что я отвечал на все, и с каждым новым словом не оставалось ни одного Призрака из моего прошлого, который бы я не вытащил на свет. Было ли мне больно? Стыдно? Испытывал ли я муки совести или привычную злость?

Нет. Это было облегчение. Всеобъемлющее облегчение, которого я не чувствовал, даже когда убирал Призраков, одного за другим.

Все мои миссии внезапно показались такими бессмысленными на фоне страха остаться безумным маньяком в ее глазах. И я внезапно подумал, что, возможно, я убивал не с целью мести, и моя роль палача была, своего рода, защитой, я стирал свою память уничтожая всех, кто знал о том, что сделала со мной жизнь. Я никогда не обнажал душу перед другим человеком. Да и не было в моей жизни человека. Она первая. Настоящая. Я не видел ее лица, и не смог бы продолжить, если бы хоть раз взглянул.

И только одна тайна осталась не высказанной. Для нее это будет самым страшным потрясением, большим, чем выслушать исповедь о моей жизни с момента убийства родителей, о борделе Штефана Зальцбурга, о Лайтвуде, об Изиде и ее серых кардиналах, способными управлять мировой экономикой, о своих женщинах, которые умерли из-за того, что я прикоснулся к ним, о дочери, которую не найдет ни одна живая душа в этом мире, о моих кровавых расправах над ублюдками, которые ловят кайф, измываясь над беззащитными подростками, о сумасшедшей женщине, которая шла по моим следам восемь лет, разглядев во мне черты избранности.

Я не смог ей сказать только о Джейсоне, который не был убит ее сестрой два года назад, о живой и здоровой Марии Александре Памер, в чьей могиле лежит женщина, которую убил я за то, что она знала кое-какие секреты, и в тот момент казалась мне неуместной.

Об этом за меня расскажет сама Саша, когда я уйду. Она здесь, за дверью, ждет, когда я позволю ей войти.

Я давно разучился испытывать страх, потерял восприимчивость к нему, как к единственной слабости, которая могла бы позволить мне совершить ошибку в кульминационный момент. Я жил четко, по планам и правилам, не позволяя себе жалости и сострадания, не думая о других. Я научился не чувствовать, и гордился своей непробиваемостью, своей силой… Эмилия в чем-то была права. Я споткнулся на своей самоуверенности. Я должен был осознавать, что не бывает неуязвимых людей.