Проданная

Я не могла терпеть этих касаний и отбивалась в полную силу, но это было пустой попыткой. Силы оказывались не равны. Невий лишь сильнее прижал меня к стене, и я почувствовала на животе его ладонь.

— К тому же, нет ничего постыдного в моем желании поздравить тебя. Он здесь, да? — Он смотрел на свою руку, которая с силой шарила по моему животу: — Мой брат… Или, может, сестра? — Он вновь вытянул губы, будто раздумывал: — Нет… конечно же, это брат. Мой высокородный брат. Я буду очень любить его. Обещаю.

Мне казалось, я умираю.

Я цепенела, слушая эти слова. Они ползли, как змеи, имея лишь одну цель — смертельно ужалить. Я вцепилась в его руку, отчаянно стараясь скинуть, будто одно только небрежное касание могло причинить вред моему ребенку. Я была готова впиться зубами, если понадобится. Могла бы даже убить. Лишь бы защитить, оградить, избавить.

Невий внезапно отстранился. На губах играла усмешка, в глазах таилось снисхождение:

— Ну, что ты! Разве брат может причинить вред брату? Или его матери? — Он покачал головой: — Конечно, нет.

Ты удостоилась великой чести, Лелия. Не разочаруй нас. Ты носишь ребенка, принадлежащего высокому дому. Береги его, как самое великое сокровище. И он вознесет тебя до небес… Может быть. — Он замолчал, смотрел на меня, потирая подбородок. Вдруг покачал головой, вздохнул: — Но есть одна мелочь… Мой отец чтит наши законы и традиции. Знаешь, что принято в таких случаях?

Я молчала. Понимала, что сейчас ублюдок озвучит нечто такое, от чего перехватит дыхание. Даже если это окажется ложью.

Хотелось заткнуть уши, но я была не в силах пошевелиться.

— От матерей узаконенных полукровок принято избавляться. Отсылать, как можно дальше, чтобы оборвать недостойную связь. Некоторые поступают наверняка… — Невий красноречиво провел большим пальцем поперек своего горла. Только идиот не поймет этот жест. — Мера с гарантией.

— Все это не правда.

— Для кого как. Но мой отец слишком уважает свой высокий дом и чтит традиции. — Невий направился к выходу, но через несколько шагов остановился, обернулся.

Лицо выражало самое искреннее благодушие: — Но ты не думай о плохом, Лелия. Говорят, в твоем положении нужно больше радоваться. Побольше приятных мыслей.

Ублюдок, наконец, вышел. А я обхватила себя руками и съехала на пол по стене. Я отказывалась верить в то, что услышала.

Не знаю, как я сдержался.

Огден протиснулся в дверь, а у меня было лишь одно желание — приложить о стену его лысеющий затылок. И я мучительно жалел, что Огден не был мне ровней.