Проданная (СИ)

И вопреки всему должна была признать, что он почти совершенен, насколько может быть совершенным мужское тело. Утверждается, что высокородные крайне редко бывают некрасивы. Но это проклятие поразило именно императорский дом. И примером тому принц Эквин. Так говорят.

Мателлин повернулся, и я в ужасе опустила голову, все же успев заметить на широкой груди герб высокого дома — простирающий крылья черный дракон. Истинный знак высокородства.

Я и прежде видела голых мужчин. Но не таких. И не так. Их тоже продавали, только в отличие от нас, называли постельными мальчиками.

Или постельными рабами. И цена такого раба напрямую зависела от величины его члена. Их покупали богатые имперки. Вдовы, скучающие жены с согласия равнодушных мужей, развратные старухи. Перед торгами им всегда что-то давали, чтобы член вставал. Так сказать, товар лицом. Но их не выворачивало от похоти, как от седонина. Наверное, для них это было не нужно. Говорят, бывают хозяйки, которые держат на этом веществе годами, лишь время от времени позволяя передышку. Особенно те, кто любит, чтобы в их покоях постоянно находились несколько таких мужчин. Чтобы круглосуточно радовало глаз. Может, прямо сейчас один из них точно так же стоит у стеклянного бара, мечтая передушить их всех.

Квинт Мателлин вернулся из ванной. Его облачили в долгополый черный шелковый халат, распустили и расчесали волосы, которые сделались неотличимыми от черного шелка. Подали сигарету. Он закурил, задумчиво выпустил дымную струю и махнул рукой:

— Все вон.

Кроме бара.

Я задеревенела, чувствуя, как вновь стремительно холодеют руки, дрожат колени. Слышала торопливые удаляющиеся шаги рабынь.

Мы остались наедине. Я и он.

Квинт Мателлин сел на кровать, откинулся на гору черных подушек. Кажется, его любимый цвет — вечный траур. Он смотрел на меня. Я чувствовала это кожей.

Я вздрогнула, но не шелохнулась. Хотела выполнить приказ, но тело не слушалось.

— Вина, я сказал. Или ты глухая?

Я кое-как совладала с паникой.

Взяла бокал на ножке, поставила на маленький серебряный поднос, с трудом подняла узорный графин и кое-как налила. Графин в моих руках ходил ходуном. Я вернула его на место, едва не разбив в дребезги полку, взяла поднос обеими руками и пошла к кровати. Фиолетовое содержимое плескалось, как штормовая волна. Наконец, я достигла ложа, протянула поднос и согнулась в поклоне, как и положено. Мателлин принял бокал, поднес к губам.