Проданная (СИ)

Я вскинула руки, и только потом поняла, как выгодно в таком положении смотрится моя грудь. Торговцы часто велят поднять руки за голову, чтобы преподнести товар с лучшего ракурса. Я распустила пучок, тряхнула головой, чтобы локоны рассыпались по спине и плечам золотистыми волнами.

Мателлин поднялся, и сердце заколотилось так, что, казалось, он услышит. Он ходил вокруг меня кругами, так же, как управляющий совсем недавно. Подцепил прядь волос, пропуская между пальцами. Поднес к носу и втянул запах.

Я едва сдерживала слезы:

— Асенка, мой господин.

— По документам. Документы часто врут. На то они и документы.

— Это все, что я знаю, мой господин.

— Твоя мать была рабыней?

— Я не знаю, мой господин.

— Это волосы чистокровной имперки. Слишком мягкие. Слишком тонкие для асенки. Впрочем, как и для любого другого, — он медленно наматывал прядь на палец. Тянул до легкой боли и снова ослаблял. — Или почти чистокровной. Белая кожа. Почти полное отсутствие растительности на теле. Ты имперка.

И едва ли ошибусь, предположив, что в тебе течет капля крови высокородных. Вероятно, по женской линии. Кто-то не захотел узаконивать дочь. От асенки в тебе только название.

Рука с сильными длинными пальцами, обжигая, легла на плечо. Я сцепила зубы. Я знала эти касания. Знала такие взгляды. Он не оставит меня комнатной прислугой. По крайней мере, не сейчас. Сейчас его, как и его выродка, интересуют две вещи: моя девственность и моя имперская внешность. И если со вторым он едва ли волен что-то сделать, то первое…

Выхода нет.

Вопрос лишь в том, как это будет. И кто это будет. Сына мне хватило. Отца я, по крайней мере, не знаю. Оставалась крошечная надежда.

Его пальцы скользнули на грудь, легко, самым кончиком, тронули сосок, заставив меня судорожно вздохнуть. По короткому выдоху я поняла, что Мателлин усмехнулся. Он накрыл грудь ладонью, легко сжимая.

Не было ни одного торговца, покупателя или оценщика, кто не трогал бы мою грудь. Я знала много касаний: от грубых и болезненных до отвратительно-ласковых, нарочито осторожных, которые вызывали еще больше омерзения.

Некоторые откровенно пытались возбудить, не понимая, что в этих прикосновениях нет ничего томительного. Ничего от чувственности. Только грязная похоть.

Прикосновения Мателлина не были похожи на те, другие. Не шли ни в какое сравнение с напором его сына. Он не пытался задавить силой или обмануть притворной лаской. Он касался так, будто имел на это полное право.