Проданная (СИ)

Я отчетливо понимала, но гадость внутри, которая называется совестью, просто не позволяла молчать. О том, что совесть — недостаток, я узнала только в трюмах работорговцев. Мама учила меня другому. Но мама и не думала, что у меня будет такая жизнь.

Кажется, паук удивился. Нахмурился, пристально вгляделся в мое лицо:

Я не верила, что говорю это:

— Это будет справедливо. Это я уронила хлеб.

Мне показалось, он улыбнулся. Или это была желчная гримаса недоумения. Управляющий смотрел на меня, как на сумасшедшую:

Не знаю, что происходило со мной.

Внутри клокотала какая-то безумная жажда геройства. Так хотелось быть лучше паука. Чище. Честнее. Честнее их всех. Я понимала, что совершаю невероятную глупость, противоречащую инстинкту самосохранения, но ничего не могла с собой сделать. Мне очень хотелось, чтобы Сильвия увидела, что я не прикрываюсь ею. В этот миг не было ничего важнее для меня.

Огден взял хлыст. Я смотрела на этот упругий черный прут и нервно сглатывала вязкую слюну. Но я оказалась в такой экзальтации, что была готовой к боли.

Я будто хотела ее. Как вызов всему на свете.

Я вытянула руки. Точно так же, как Сильвия. Ладонями вверх, подставляя под удары нежную кожу предплечий, запястья с проступающими голубыми венами. Только сейчас я почему-то обратила внимания, какие тонкие и хрупкие у меня руки. Синеватые в холодных отсветах резкого белого света. Они казались невероятно слабыми, если не сказать немощными. Похожими на руки Гаар.

Огден приблизился. Несколько раз разрезал хлыстом воздух, прислушиваясь к резкому высокому свисту.

Я закрыла глаза. Мысленно проклинала себя за это, но не смогу смотреть, как удары отпечатываются на коже. Мне казалось, что паук улыбался, увидев это малодушие. Пусть. Мои руки все еще протянуты. И я стану терпеть до последнего.

Ушей вновь коснулся свист. Близко. Прямо передо мной. Я напряглась, мечтая превратиться в бесчувственный камень. Снова свист. Еще и еще. Удара все не было. Управляющий попросту издевался, наблюдая, как с каждым звуком я сжимаюсь и вздрагиваю в ожидании удара.

— Я разрешаю тебе признать, что ты погорячилась.

Я с недоумением открыла глаза, несколько мгновений смотрела в лицо паука, замерев, наконец, покачала головой.

Огден повел блеклыми бровями, занес руку, и самые кончики пальцев обожгло, будто я коснулась кипящей кастрюли. Я сжала зубы, готовясь к новым ударам, но управляющий лишь презрительно скривился, вернул хлыст в руки Сильвии и решительно пошел к выходу, ничего больше не сказав.