Проклятое дитя

А еще обида — дикая и жгучая: она все-таки не достойна в глазах окружающих простого чувства любви. Она ведь не просила о многом! Не просила несбыточного и неосуществимого! Просто любви от тех, кого любила сама вопреки всему! Но все, что видела в ответ на свои светлые чувства — злость, ненависть, презрение и отвращение. Правильно ей говорил Хасин — в ней слишком много добра и надежды. Она не закалила свое сердце и душу, и они оказались растоптаны и унижены, оскорблены и оплеваны. Она не слушала Хасина, когда тот говорил о том, что ей нужно стать жестче.

Она решила остаться собой в полной мере, и вот чем это обернулось — болью. Такой сильной, такой дикой и нестерпимой, что хотелось просто умереть здесь и сейчас!

Она безвольно рыдала, выплескивая слезами и всхлипываниями свой страх, свой ужас, свое разочарование и вообще все, что рвало ее сердечко на кусочки в эту минуту. Не становилось легче, но остановиться она не могла. И не прекратила даже, когда кто-то с легкостью поднял ее на руки, бережно и осторожно прижимая к сильной груди.

Не было сил поднять голову и посмотреть, кто позаботился о ней. Она просто спрятала лицо, сжала кулачки на ткани и продолжила плакать.

Ее куда-то несли, она замечала, как становится светлее, начинала слышать голоса, которые при их приближении были все более громкими, испуганными и удивленными. Не было сил поднять голову и посмотреть по сторонам. Да и зачем? Чтобы увидеть осуждение?! Чтобы увидеть в глазах всех вокруг, что так ей и надо и лучшей участи она не заслужила?! Чтобы понять, что на нее смотрят с еще большим презрением и отвращением?! Она и так все это знала и видела! И сейчас, в момент, когда особенно уязвима, это означало бы конец ее самоуважению — окончательный и бесповоротный.

Это растоптало бы ее и без того слабую гордость в ничто. Это уничтожило бы все, что осталось от ее самообладания в той проклятой беседке в глубине сада.

Шум музыки, голосов людей, а после — шокированное молчание и тишина, а после — взволнованные перешептывания.

Свет ослепил даже спрятанное лицо, и Анна поняла, что оказалась в самом центре того самого, чего желала избежать. Но вот ее волос трепетно и нежно коснулась чья-то рука, а тень закрыла ее от слепящего света бального зала. Хасин. Она не видела его, но так ее мог касаться лишь он. И она заплакала еще сильней — от стыда, от унижения и вины перед ним.