Пропавшие без вести

А оттуда, куда упали огненные снаряды, с новой силой донеслись, содрогая самую землю, рокочущие взрывы, подобные гулкой дроби литавр, и море алого пламени широко разлилось над другими огнями.

«Как лава вулкана!» — подумал Иван.

Фашистские снаряды один за другим в ответ пролетели над его головою и разорвались в той стороне, откуда только что били «катюши».

Иван рванулся и снова пустился бежать по шоссе.

Фашистские снаряды и мины летели навстречу.

Впереди мелькнула отблеском лунного света река, и внезапно вырос неприметный в ночи серый силуэт стальных переплетов моста…

Ивану казалось уже, что за гулким грохотом фронта, за ревом и треском боя он слышит со стороны переднего края в тысячи голосов клич «ура»… Как вдруг на его пути возникла группа бойцов.

— Стой! Кто идет? — скомандовал молодой голос. Иван остановился под направленными стволами двух винтовок.

— Старший сержант Балашов, — тяжко дыша, бессмысленно отозвался он, словно кто-то должен был знать его.

— От кого? К кому? — настойчиво потребовал часовой.

Иван как будто очнулся от забытья:

— Я… Я не знаю… Я сам по себе…

— Руки вверх! — скомандовал лейтенант, выйдя из-за бойцов.

— Товарищ лейтенант, я же… я… — Иван в волнении запнулся.

— Ну что «я», «я»? Куда? Кто направил? — холодно сказал лейтенант. В руке его при лунном свете тускло поблескивал пистолет.

На мосту, в начале его, как и в конце, Иван разглядел темные силуэты часовых. Сердце его сжалось тоскливой болью.

— Товарищ лейтенант, меня не направили… Никто не направил… Я… просто… в бой… — по-мальчишески умоляюще пролепетал Иван.

— Что значит «просто»? Какой вы части?

— Я из газеты… отбился…

— Кто отбился, те на сборные пункты идут! — по-прежнему холодно произнес лейтенант. — Кругом, марш! — скомандовал он, как два дня назад тот маленький капитан.

Иван подчинился команде и тяжело зашагал обратно, не понимая, почему его не пустили. Бой шел теперь за его спиной, а он уходил от боя по пустынному ночному шоссе.

В первый миг это показалось несправедливым и до боли в горле обидным, особенно потому, что такой, самый священный, единственный в жизни по силе чувства, порыв был так жестоко оборван и охлажден.

«Ведь это же свыше сил — оставаться так в каких-нибудь трех или пяти километрах от переднего края и ждать, когда идут в бой другие! Пропустили же через мост тех бойцов на машинах!..