Пропавшие без вести

Баграмов сидел, склонясь над тетрадкой. Да-а! Надо писать не хронику человеческих страданий, а слова пробуждения! Но к чему прежде всего призывать? К побегам!

Не случайно Андрей принес эту листовку. Это в лице Андрея его, Баграмова, зовет партия. Правильно Волжак говорил, что партийный комитет в лагере должен быть. Всё в свое время: вот они присмотрелись к нему и призвали в свои ряды. «Надо бодрить измученных пленом людей, и они оживут!» — думал Баграмов.

Эти мысли прервал требовательный, настойчивый стук «хозяйской» руки разом с двух лестниц в запертые изнутри двери отделения.

— Hande hoch! — крикнул один из них, остановившись возле Баграмова.

Емельян поднял руки.

Эсэсовцы не обыскивали больных, зато перерыли все комнаты персонала. Они не нашли ничего подозрительного. Однако, окончив обыск, схватили и заковали в наручники доктора Чудесникова, Андрея-татарина, фельдшеров Митю Семенова и Слободюка и так же, как появились, внезапно ушли…

Из других отделений, как наутро стало известно, увели двух врачей и нескольких санитаров и фельдшеров, с которыми Емельян еще не был знаком.

По лазарету передавался глухой слух, что в городе захвачен партизанский штаб или, может быть, подпольный горком партии… Говорили, что накануне была немцами возле лагеря схвачена женщина, которая перебросила записку через лагерную ограду.

Дня через три на территорию лагеря на рассвете въехали два открытых грузовика. В них было человек тридцать, главным образом юношей и молоденьких девушек в легких светлых рубашках и платьях, иные в военном, со связанными назад руками, все под конвоем двух десятков эсэсовцев-автоматчиков. Среди арестованных было десять человек пленных из лазарета, взятых одновременно с Андреем и Митей. Машины вкатились на кладбищенский холм.

Привезенных узников конвойные стали пинками и ударами автоматов сгонять и сталкивать с грузовиков. В этот момент взошло солнце. При ярких лучах его было видно, что по блузам и девичьим платьям привезенных текла кровь. Их всех поставили над приготовленной могилой и расстреливали из автоматов; некоторые что-то кричали, но слова их прощальных выкриков не доносились до лазаретных окон…

Даже слабые больные поднялись с коек.