Пропавшие без вести

У ворот лагеря стоял усиленный наряд немцев.

— Емельян Иваныч, пока партизаны близко, рванем! — шепнул Саша, возвратившись с кладбища после похорон капитана и Юзика. — Вечером нынче через лазейку Рогинского…

— Пошли! — согласился Баграмов.

Но двадцать минут спустя, во время завтрака, в санитарское помещение распахнулась дверь, кто-то крикнул:

— Немцы на лестнице!

Фельдфебель с двумя солдатами и переводчиком, поднявшись на третий этаж, сразу вошел в санитарское помещение.

— Багра-мофф Ем-мельян!

Они рылись в его «постели», то есть в шинели и санитарской сумке, которая заменяла ему вещмешок и подушку.

Отобрав у него карандаш, фельдфебель попробовал его на бумаге.

«Советские люди»! Газетка моя, газетка попала в лапы фашистов, — подумал Баграмов. — Конец. Петля или пуля…»

Стальные наручники в ту же минуту охватили обе его руки…

Всем знакомый, звучный и мужественный голос, которого ждала каждый день вся страна, торжественно возвестил по радио о провале гитлеровского плана окружения и взятия Москвы.

Но ощущение всеобщей опасности отходило медленно… В зимнем сражении освобожденная от непосредственной угрозы, Москва-победительница пережила ощущение подъема в какие-то несколько дней, а затем остыла и сама еще не решалась поверить. Позади лежала как бы победа и словно еще не победа. В этой смутной неполноте ощущений, вероятно, сказалось огромное нервное напряжение предшествующего десятка недель, когда москвичи вместе со всей страною бросили все свои силы, всю волю, все нервы на колеблющуюся чашу весов истории.

В первые дни по освобождении Клина, Калинина, Ржева миллионы людей ожидали, что, как было в восемьсот двенадцатом с наполеоновской армией, захватчики побегут, покидая русскую землю… Уже рисовалось всеобщее торжество. Казалось, история должна повториться. Но все словно застыло в жестоких двадцатипятиградусных морозах. После стремительного броска Красной Армии в декабре-январе продвижения фронта вперед на отдельных участках казались уже обидно незначительными.

В домах москвичей было холодно и неприютно. Центральное отопление почти не действовало, голландки было нечем топить, жители обзаводились «буржуйками» времен гражданской войны — крохотными железными печурками, пригодными лишь для того, чтобы вскипятить чайник и слегка отогреть руки.

Лопнувшие от взрывной волны оконные стекла заменяли фанерой, подушками. Ложась в постели, люди накидывали поверх одеял пальто, платками окутывали плечи и головы.