Пропавшие без вести

Но не сдавался пленный, а солдат умолял…

— Отдай ему, Муравьев! Видишь, он говорит — никогда не будет. Ну его к черту, отдай да уматывай! — издали подсказал седобородому переводчик кухни.

— Ну, смотри, сукин сын!.. На, возьми свои цацки.

Он отдал солдату затвор и обойму. Тот выхватил их, без кровинки в лице, отвернулся к стене и дрожащими руками судорожно засовывал в магазин винтовки обойму, клацнул затвором.

— Уматывай, батя, хлопнет! Хоронись за котлы! — Иван дернул седобородого за рукав, стараясь заслонить его от солдата, но тот лишь упрямо повел плечами.

При этом Иван увидал, что у него совсем-совсем молодые, веселые, озорные глаза.

— Муравьев! Схоронись! — крикнул кто-то еще из пленных.

— Идите вы лучше сами на случай к сторонке! — посоветовал тот.

Немец повернулся, сжимая винтовку. На лице его были злость и растерянность, может быть, стыд.

Рабочие замерли, ожидая короткой расправы. Иван попятился…

— Покурить?.. Ну, давай уж на мировую! — Муравьев затянулся раз, два.

 — Видерзейен! — сказал он солдату, возвращаясь к столу рубить брюкву. — Хочешь, на, потяни, — обратился он к Балашову, угощая его полученной сигареткой.

— Ты, батя, лихой, не спорю. Да так ведь на всех беду можно накликать! — строго сказал переводчик, скользнув мимо их стола.

Иван заметил в руке у него буханочку хлеба, которую переводчик осторожно сунул ефрейтору.

— А ты, переводчик, дурак, — досадливо возразил Муравьев, когда тот возвращался. — Человек и так уже понял свою вину.

А ты ему взятку холуйскую!.. Эх, вы! — укоризненно и сокрушенно добавил он и взялся за топорик.

Иван передал докурить другому соседу и тоже принялся за работу.

Приближалось время обеда. Кухонный пар распространял уже запах распаренной брюквы. Старший повар пошел вдоль котлов, помешивая варево черпаком. Четверо «пацанов» за ним перетаскивали от котла к котлу бачок с солью, большую бадью с мучной заправкой и деревянное корытце с серым крупитчатым жиром, с виду похожим на солидол.

— Балашов Иван! — во всю глотку выкрикнул полицейский с порога кухни.

— Я! Сто сорок три тысячи сто пятнадцать! — машинально отозвался Иван, называя свой номер, и голос его дрогнул: он мигом сообразил, что Бронислав все-таки включил его на отправку. Сердце его защемило. Он уже не видел ни брюквы, ни топора. Бессознательно продолжая рубить, он с вопросом во взгляде, как будто не понимая, уставился на полицейского.

— К коменданту! — зловеще позвал тот.