Пропавшие без вести

Но капитан и «чистая душа» с толпою фельдфебелей и унтер-офицеров, не обратив никакого внимания на выкрик, пошли за калитку лагеря, к месту казни.

— Эх, что им кричать! Гады, сволочь фашистская, сами ведь знают, что вешают неповинных! — сквозь зубы сказал Муравьев.

Угрюмый черный фельдфебель приказал солдату снять кандалы с ног осужденных и подтолкнул одного из них к лестнице. Со скованными за спиной руками, тот забирался с трудом. Фельдфебель его поддержал, помогая стать выше, под самой перекладиной.

— Товарищи! — твердо и громко сказал осужденный, пока палач, стоя выше на той же лестнице, старался накинуть петлю ему на шею.

 — Фашисты казнят нас из мести. Мы бежали уже тому шесть недель. Солдат убит, когда мы были на Одере. Они вас хотят запугать. А вы не бойтесь, бегите! Пусть ловят, казнят… Все равно Советский Союз победит, все равно фашисты погибнут…

С последними словами фельдфебель столкнул осужденного со ступеньки. Повешенный несколько раз вздрогнул и, раскачиваясь, безжизненно вытянулся.

Тяжелое дыхание тысяч людей создало над колонной пленных целое облако пара. Слышалось сдавленное рыдание, кашель…

Два солдата уже подталкивали второго осужденного по лестнице к палачу. Тот вдруг уперся и выкрикнул:

— Товарищи, мы никого не убили! Бегите из плена… Красная Армия ждет! Мы побе…

Палач поспешил столкнуть его, и последнее слово оборвалось невнятным, сдавленным звуком.

Видно, петля неудачно попала — он содрогался долго, будто силясь взмахнуть связанными руками…

Не дождавшись, когда он повиснет недвижно, немцы уже тащили на лестницу третьего.

Это и был Жарок. Внезапным и ловким ударом ноги сбив с лестницы помогавшего ему подняться солдата, он стал, плотно прислонясь спиной к лестнице, и сказал:

Черный фельдфебель сверху ударил его по голове кованым каблуком. Жарок упал с лестницы без сознания, его потащили и всунули в петлю.

— Зверье проклятое! Фашистская сволочь, убийцы! — все более внятно слышались выкрики из рядов пленных.

И даже полиция сделала вид, что не слышит…

…С мрачным, глухим говором уходила от ворот по баракам тысячная толпа, стуча и шаркая тяжелыми деревянными колодками.

Муравьев шагал молча. Это была не первая казнь у него на глазах. Каждый раз при этом самым тяжелым было сознание бессилия. «Погибают достойные, молодые советские люди. Как же молчать?! Молчит толпа рядовых, а ты, полковой комиссар, что делаешь? Пушкина вслух в бараке читаешь?!» — упрекал себя Муравьев.