Пропавшие без вести

Оказалось, что здесь было что-то совсем иное…

— Значит, он своему отцу не верит, — растерянно глядя на подпись Аркадия под коротким и решительным заявлением, прошептал Иван. — Но ведь я своему-то верю! В том-то и дело! Значит, я… значит, я не могу поверить… другим…

— А если «другие» ошиблись, например доверясь каким-то ложным уликам?! Ведь в самом деле — врагов у нашей страны и партии оказалось так много! Следствие будет идти своим чередом, и правда в конце концов, рано ли, поздно ли, все равно будет доказана, — собрав все свое мужество, говорила Ксения Владимировна.

 — Мне Петр так же близок, как и тебе. Он мне муж, — призналась она Ивану.

— Я понял давно, — сказал он.

— А ты стал мне сыном на много лет раньше.

Иван взял ее руку, поцеловал и молча заплакал.

— Мне нужно не меньше сил, чем тебе, чтобы вынести это, — продолжала она, — но я хожу в школу, даю уроки. А тебе… тебе надо учиться. Нашей стране и партии нужны грамотные и честные люди…

Иван согласился ходить в школу.

Напряженность учебных занятий в десятом классе отвлекала его. Он работал упорно и сдал все экзамены. Но идти в институт решительно отказался.

— Поднимутся разговоры о репрессированном отце, а я не могу. Для меня это очень не просто, — сказал он Зине, когда она стала ему возражать. — Ты меня не поймешь: твой отец геройски погиб, а моего считают врагом… И, кроме того, что же мать, должна нас двоих на шее тащить?! Мне время работать!

— Странно ты говоришь — «на шее»! Она же тебя своим сыном считает.

Ты разве не понимаешь! — спорила Зина.

— Все понимаю не хуже тебя. И все-таки я пойду на работу.

— Без специальности?!

— Специальность дается не только в вузах!

Ни Ксения Владимировна, ни Зина ни в чем его убедить не смогли. Кончилось тем, что старик свекор Ксении Владимировны, метранпаж типографии «Первое мая», устроил Ивана учеником… В тридцать девятом году, к моменту призыва в Красную Армию, Иван работал помощником печатника.

И в армии после первого года службы он попал на работу в окружную газету.

То, что Ивана отчислили в ополчение в начале войны, казалось ему знаком недоверия к нему, как к сыну репрессированного. Именно это мучило его больше всего. Он боялся, что не сдержит душевной боли, если напишет подробное письмо домой. И он не писал ничего, хотя понимал, что Ксения Владимировна и Зина волнуются так, как волновались бы мать и сестра.