Проповедник

Затем написала записку Мартину, где отчиталась о результатах своих переговоров, и оставила на его письменном столе.

— Ну, как тебе, Ёста?

— Вот житуха — лучше не бывает.

Они сидели на площадке для отдыха перед самым въездом в Танумсхеде, расположившись за одним из столов, где туристы могли перекусить или устроить пикничок. Как люди опытные, не любители какие-нибудь, они предусмотрительно взяли термос с кофе дома у Эрнста и хорошо загрузились булочками в пекарне в Танумсхеде. Эрнст расстегнул свою форменную рубашку и выставил на солнце болезненно-бледную грудь.

Краем глаза он посматривал на стайку молоденьких девчонок, которые, смеясь, с шумом и гамом устроили себе перерыв в поездке.

— Слышь, ты, закрой рот, а то слюни капают прямо на рубашку. Вдруг кто-нибудь из коллег мимо поедет, а нам надо делать вид, что мы работаем.

Ёста героически потел в своей форме. В отличие от Эрнста он не плевал до такой степени на правила и сидел застегнутый на все пуговицы.

— Да наплюй ты на все, они там по самое не балуйся заняты и все шуруют насчет той пропавшей девахи.

Всем по фигу, что мы тут делаем.

— Ее зовут Ени Мёллер, а не «та деваха». И по-хорошему мы тоже должны помогать, а не сидеть здесь, как два гребаных старпера-педофила.

И он кивком указал на легко одетых девушек, которые расположились через пару столов от них и на которых плотоядно пялился Эрнст.

— И давно ты таким правильным стал? Что-то раньше ты не жаловался на то, что я тебя от этой каторги спас. Ты мне дуру не гони, тоже, понимаешь, задницу рвать — грехи замаливать.

Эрнст перестал облизываться на девушек и посмотрел на Ёсту недобрым взглядом. Ёста опустил глаза. Наверное, зря он раскрылся и сказал вслух то, что думает на самом деле. Он всегда немного побаивался Эрнста. Может быть, потому что слишком хорошо помнил, как ребята из школы стояли кучкой и поджидали у двора. Ему казалось, что он чувствует запах собственной слабости и их беззастенчивую радость от ощущения превосходства. Страх, который он испытал тогда, не забылся, и он переносил его на Эрнста.

Ёсте доводилось самому видеть, что бывает с теми, кто связывается с ним. Он пожалел о своих словах и пробормотал в ответ:

— Да нет, я не это хотел сказать. Мне просто жалко ее родителей. Девчушке всего семнадцать.

— Они сами не хотят, чтобы мы им помогали. Мелльберг лижет задницу этому чертову Хедстрёму неизвестно с какой радости, так что хрена им: они меня отстранили, а я им не мальчик какой-нибудь.