Проповедник

Йоханнес возился в сарае с измельчителем и заметил Эфроима, лишь когда тот подошел к нему вплотную. Он подпрыгнул от неожиданности.

— Что, дел невпроворот, как я погляжу?

— Да, в хозяйстве всегда есть чем заняться.

— Я слыхал, что ты опять побывал в полиции, — спросил Эфроим, который привык прямо подходить к делу.

— Да, — ответил Йоханнес коротко.

— Ну а сейчас-то им что понадобилось, что они хотели узнать?

— Ясное дело, очередная куча вопросов насчет показаний Габриэля.

Йоханнес продолжал заниматься с измельчителем и не смотрел на Эфроима.

— Ты ведь знаешь, что Габриэль не желал тебе зла.

— Да, я знаю, он такой, какой есть, но результат от этого не меняется.

— Верно, верно, — сказал Эфроим.

Он стоял, покачивался на каблуках и раздумывал над тем, что ему сказать дальше.

— Как замечательно видеть маленького Якоба опять на ногах, не правда ли? — сказал Эфроим, обращаясь к нейтральной теме.

Лицо Йоханнеса расцвело в улыбке.

— Это просто чудесно. Он здоров, словно никогда и не болел.

Он выпрямился и посмотрел отцу в глаза:

— Я хочу, чтоб ты знал: я буду вечно благодарен тебе за это, папа.

Эфроим в ответ лишь молча кивнул и довольно разгладил свои усы.

Йоханнес неуверенно произнес:

— Папа, а если бы ты не смог спасти Якоба, ты не думаешь, что… — Йоханнес помедлил, а потом решительно продолжил, будто боясь, что передумает и не скажет: — Ты не думаешь, что я тогда смог бы вновь обрести дар? Я хочу сказать, для того, чтобы я смог исцелить Якоба.

От этого вопроса Эфроим отшатнулся назад.

Он был изумлен, потому что с ужасом понял, что ему удалось создать иллюзию более достоверную, чем он сам рассчитывал. Может быть, из-за того, что он пытался оправдать себя, из-за чувства вины в его глазах засветился недобрый огонек, и он со злостью рявкнул Йоханнесу:

— Ты что, на самом деле тупой? Я-то думал, что рано или поздно ты вырастешь и достаточно поумнеешь, чтобы понять, где правда, и что мне не надо будет писать большими буквами то, что у тебя прямо под носом.

Все это неправда, не было никакого дара, и никто из вас — ни ты, ни Габриэль — никого не лечил. — И Эфроим иронически воспроизвел характерный целительский жест. — Не было никаких больных, я им платил, я сам, из своего кармана.

Он выкрикивал слова, брызгая слюной. На секунду Эфроим подумал: что, черт побери, что же это он на самом деле делает? От лица Йоханнеса отхлынула кровь, он начал качаться как пьяный, словно нетвердо стоял на ногах.