Просто друзья

Я вообще практически ни с кем не говорил. Только обмолвился с отцом парой фраз и рассказал все следователю. Но не стал отвечать на его вопросы. Просто встал и ушел. Тот допрос высосал из меня остатки сил, что плескались на дне. Я высушенное море, меня выпили до дна.

Мила проходит в середину комнату. Хочет включить свет. А потом видит, что спустя несколько секунд я включаю ночник, но снова его выключаю.

– Пора выходить, – опускает голову и выходит.

На мне обычные черные джинсы, черный лонг, следом надену черную кожанку.

Я весь черный. Привычный цвет в обыденной жизни. Но сегодня я этот цвет ненавижу. Я будто весь окутан этим мраком, он тянется от земли и накрывает всего меня.

Внизу нас ждет отец. Без слов открывает нам пассажирскую дверь. Ровно как в тот день. Это два дня назад, чуть больше сорока восьми часов. А мне кажется, что целая вечность промчалась за это время. Но одновременно и пронеслось все в мгновение.

Дорога заняла чуть больше получаса. Я не засекал, а считал про себя.

Потом мы съехали с дороги, чтобы проехать несколько сотен метров до кладбища.

Жуткое название. Проходя через кованые ворота, чувствуешь, что землистый запах окутывает тебя. По ногам пробирается этот холод от земли. И хочется бежать сломя голову из этого места, чтобы больше никогда не возвращаться сюда. Не видеть эти гранитные плиты, уродские венки и вековые сосны, что со скрипом шатаются от ветра. Этот скрип – хуже похоронной музыки. Если та прекратит когда-нибудь играть, то он – никогда. Будет играть свою мелодию как шарманщик.

Похоронами занимался отец. Как всегда, взял на себя мои проблемы. А то, что это мои, можно даже не сомневаться.

Родителям Марата сообщили в тот же вечер. Отец рассказывал, что поехал вместе со следователем. Те уже валялись на диване, а под ногами пару бутылок паленой водяры. Возможно, они даже не поняли что случилось.

Понимал, что, окажись я в той вонючей квартирке, схватил бы за шкирку их обоих и тряс пока не закончились силы. Но и это бы не помогло. Жесткое понимание, что этим родителям было все равно на своего сына, бьет наотмашь.

С размаху, оставляя следы где-то на обломках моей души. Но меня там не было.

Я иду один, слушая эту печальную шарманку. Ноги в грязи. Это землю от дождя размыло. Противные ошметки липнут к кроссовкам. Но я не тороплюсь отряхнуться от них.

Мила подходит и берет меня за руку. Но я вырываю ее. Меня сейчас не надо трогать. Разговаривать тоже не хочу. Она отходит на шаг назад и больше не приближается.