Против ветра, мимо облаков

Значит, и посадили, думали, видать, что Марта ждать не станет из тюрьмы, побежит к председательскому сыну, а она дождалась меня, хоть родители ее и противились, и то верно, одно дело из армии ждать, другое — из тюрьмы… А ведь почти пятьдесят годков скоро, как мы с ней вместе живем, а если рассудить по-ихнему — так да, сидел, судимый. Да я-то что, я мужик, посидел да вышел, приятного мало, но пережил, а девчонке, такой как Вика наша, — это, конечно, на всю жизнь рана незаживающая. Как она там? Я вот никак ее не увижу, она будто прячется от всех.

— А кто б не прятался! — Настя вздохнула. — Ведь без вины пострадала, любой бы прятался. А всякие идиоты языками треплют… Ну, погоди ж ты у меня, Валька! Только приди за чем-то, уж я расскажу, почем дыни на базаре. Она что, специально к тебе за этим приходила, что ли?

— Нет. — Алена презрительно поджала губы. — Пришла работы спрашивать — типа, может, уборщица мне в кафе нужна, или на мойке машины мыть, или там посуду мыть в кафе… В общем, жить-то надо на что-то, хозяйства она не держит, за хозяйством уход нужен, тут сноровка надобна и понимание, да и работа немалая.

А куда же ей? Она не привыкши и понятия не имеет нужного.

— Понятие и сноровка — что, не в пустыне живет, все можно у людей спросить, всему научат. — Дед Григорий погасил окурок и открыл калитку. — Желания нет, глупая бабенка, пьющая и ленивая, не хозяйка. Одним словом, шваль приблудная.

— Так я о чем. — Алена сердито поглядела на грязный резиновый тапок в траве, оброненный убегающей Валентиной.

 — Ленивая, неряха тем более, да и чужая. Ну, я ей так прямо и говорю: кабы мне нужен был человек, я бы своего кого взяла, а не пришлого, со стороны. А она, видать, подумала, что я Вику имею в виду, вот и принялась мне объяснять… Зря она это, конечно.

Алена и Настя переглянулись, а дед Григорий засмеялся сухим стариковским смехом.

— Приезжая она, вот и не знает пока, что вы за зелье. Ладно, потопал я на луг, работа не ждет.

Они разошлись каждый по своим делам, но Алена не скоро успокоилась.

Конечно, таких, как Валентина, немного — на пальцах пересчитать, если вдуматься, но Вике-то не легче, ее каждое слово ранит. И, конечно, Алена видит, во что превратилась ее лучшая подруга за три года пребывания в колонии, а когда думает о том, что Вике пришлось пережить, то невольно ежится. Кто знает, смогла бы она сама пройти все это и остаться прежней и кто бы смог.

Она помнила Вику столько, сколько помнила себя.