Провинциальная история

Слюна вдруг сделалась вязкою…

— Нет? Тогда государю прошение подам, чтоб, стало быть, в войско тебя приписал, боевым магом. Небось, таковые всегда надобны. В степях, сказывают, вновь неспокойно. И засечную полосу крепить надобно. И вовсе, может, в Крым воевать пойдем… или не пойдем. Государь пока размышлять изволит, — это было сказано едва ли не с нежностью, ибо если Гурцеев-старший кого и любил, то государя-батюшку.

И супругу свою, Мишанькину маменьку, которая, однако, любовью этой не пользовалась и мужу никогда-то не перечила.

Даже в тот раз, когда он попросил денег, чтоб долг закрыть, не поняла, не прислала, но велела батюшке в ноги кинуться…

— Но… — до Мишаньки дошло, что батюшка сказал. — В войско? Меня?

Воевать он не хотел.

И пускай специализация позволяла, не даром у Гурцеевых всегда-то дар силен был, особенно огневой, от которого и происходила необычайная лихость натуры, но это же еще не повод воевать! Он человек глубоко мирный и служить предпочитает тоже мирно.

— Давно следовало бы, да Огневушка моя испереживалась бы… Гурцеевы всегда служили! И ты будешь.

И во рту тотчас пересохло, да так, что язык к нёбу прилип. Намертво.

Это выходит… сердце забилось всполошенно, а спина взмокрела. Нет, никогда-то батюшка от сына не отречется… конечно, у Гурцеева братья есть, младшие, целых четверо, но… он ведь всегда был старшим.

— Ты уж постарайся, — батюшкина тяжелая ладонь легла на плечо. — Не опозорь меня, Мишанька… езжай. И поговори с женой. В ноги упади, коль понадобится. В том стыда нет. Прощения попроси. Клятву дай, что образумишься… только смотри у меня, — перед носом возник кулак. — Ласкою… с ведьмой иначе никак.

Батюшка ушел, а слабость в коленях осталась.

И… плита расколотая, которую менять надобно, но теперь батюшка, тут и гадать нечего, денег не даст. А все почему? Все потому, что она, ведьма, виновата… уехала, опозорила перед всеми.

— Коня запрягать или коляску? — осведомился камердинер с видом таким, будто бы ничего в доме и вовсе не происходило. — И кого в сопровождение возьмете?

— Никого, — решил Гурцеев, справляясь с собою. — Сумку собери… самое простое. Передашь записку в клуб, что сегодня быть не смогу. И… вообще.

Он дернул головой, чувствуя, как затягивается на шее петля беспорочной службы, в войске ли, в присутствии ли.