Провинциальная история

И рубаху отправила следом, оставшись совершенно нагою, что вновь же почему-то казалось правильным. Как и то, что одежду её подхватили, ощупали и бросили в воду. Вот только утонуть ей не позволят. Там уже, на дне, вдалеке от глаз посторонних, вдоволь налюбуются и поделят все…

— Наверное, — обреченно сказала Стася. — Я все-таки сошла с ума… я сошла с ума, я сошла с ума… какая досада, однако.

А поверх темных мхов легла лунная дорожка.

— Иди, ведьма, — сказала кикимора, любуясь своим отражением в зеркальце. — Спеши… глядишь, и получится.

Правда, произнесено это было с некоторым сомнением.

А Стася ступила на дорожку.

Не полная, так, обглоданная с одного краю, желтая, что кусок сливочного масла. Низкая. Руку протяни и коснешься. На такую луну уходящую хорошо некоторые травы собирать.

Смолку-хлопушку. И нивяник, само собой. Незабудки, но только с погоста, напитанные памятью мертвых, годные…

…откуда у неё в голове этот бред?

Стася подняла руку, но та вновь гляделась обыкновенною. Почти. Светилась немного.

С другой стороны, почему бы и нет?

Черный горб острова она увидела издали, кот завертелся, стекая с рук, плюхнулся на дорожку и бросился вперед.

Где-то далеко за болотом, за границею её, раздался протяжный звериный вой.

О том, как ведьмаками становятся

Добрая, сильная и упрямая девочка насмерть закидала утку хлебом.

Ежи не хотел умирать.

Он пытался дышать, но чужая сила, подобная ледяной воде, мешала. Она легла на грудь свинцовыми оковами, стянула так, что не пошевелиться-то и осталось ему одно — лежать, вперившись взглядом в потолок. В черный такой, грязный…

…а рядом лежал тот, другой, который дал слово.

Надо сделать вдох. Надо подняться. Не ради него, мертвецы, оказывается, тоже лгут, но ради девочки, дыхание которой опаляло Ежи. Вот ведь… и пол-то грязный, и холодный, еще простудится, а ей нельзя.

Свои ушли… все до капли. А ему, помнится, еще интересно было, каково это, когда маг себя до донышка вычерпывает, когда выгорает да перегорает.

Узнал вот… противно, будто… будто саму душу изнутри потянули, но не вытянули, и осталась она, на куски подранная.

Странно, что он еще в сознании пребывает. Но оттого не легче.

А губы склеились. Наверное, так и правильно, иначе заорал бы во весь голос от страха и боли, от безысходности. Так же… вот вдохнуть не выходит.