Провинциальная история

— Ах, наконец-то! — воскликнула баронесса Козелкович и, не способная справиться с чувствами, оставила своего спутника — плотного некрасивого мужчину в домашнем облачении. — До чего же долго!

Взлетели бледные руки, коснулись уложенных башенкою волос и опали бессильно.

— Доброго дня. Несказанно счастлив видеть вас, — Ежи спешился, бросив поводья лакею.

В хороших домах лакеи имели дурную привычку появляться, словно бы из ниоткуда, и исчезать вот так же. Нынешний дом явно был хорошим.

— Не время для этих политесов! — баронесса изволила топнуть ножкой и отмахнулась от капель, которые поднесли на подушечке.

— Моя девочка пропала… моя бедная девочка! Я поверила, доверилась…

— Аннушка, — виновато прогудел мужчина. — Она просто отошла… сейчас найдем, и все-то будет в порядке.

— А если нет! — в голосе баронессы прорезались визгливые ноты.

— Будет, — мужчина сохранял поразительное спокойствие. — Места-то у нас тихие, тут и волки-то не водятся…

Волки и вправду, проявляя редкостное благоразумие, предпочитали держаться в стороне от Канопеня, зато в округе водилось много иного, для взрослых особой опасности не представляющего, но вот для ребенка…

— Могу я узнать, что произошло? — спросил Ежи мужчину.

…ему принесли платьице и кружевной капор. Легчайшее пальтецо из тонкого розового сукна. Ботиночки. Чулочки. Пяток кукол с серьезными фарфоровыми лицами и нарядами столь изысканными, что право слово, становилось неловко в их присутствии за собственный вид.

Ему принесли бы все, если бы Ежи позволил.

— Достаточно, — он провел ладонью над вещами, чувствуя, как теплятся в них искры чужой ауры. Какая бледная, будто выцветшая.

Анна Иогановна сидела тут же. Как сидела. Она то вскакивала, принимаясь нервно расхаживать по комнате, чем изрядно отвлекала, то без сил падала в кресло, требуя воды, успокоительных капель и масла от мигрени. Но стоило подать искомое, как вновь вскакивала.

Тадеуш Вельяминович, барон Козелкович, напротив, проявлял исключительную сдержанность.

Он был хмур. И тоже волновался, но то ли не умел проявлять чувств, то ли не желал делать этого в присутствии посторонних.

Дворня старалась быть незаметною, но Ежи чувствовал и любопытство их, и жалость.

— Девочка моя… — в очередной раз всхлипнула Анна Иогановна, прижимая к высокому лбу ладонь. — Что с ней…

— Жива, — хмуро заметил господин того характерно-лощеного вида, который заставлял Ежи нервничать и остро ощущать свою въевшуюся в кровь провинциальность.