Еще я думал о том, что на давнее дело Олега Личко кто-то словно замки навесил. Свет на него могла пролить Елена Шляхтина, но она умерла, покончила с собой (пока будем так считать). Только-только нащупали человека, который мог рассказать что-то интересное о самой Шляхтиной, – и его убивают. Конечно, с ней мог быть знаком вовсе не он, а его напарник, вместе с которым Забелин осуществлял поквартирный обход в связи с убийством коллекционера в далеком семьдесят третьем году, но и он погиб.
Предположение о том, что знакомым Шляхтиной был в свое время именно Забелин, а вовсе не участковый, казалось мне более привлекательным еще и потому, что я все время помнил: Елена почему-то давала ложные показания против Личко.
Вообще-то это пока не доказано, следователь Царьков с пеной у рта уверял, что у него не было сомнений в виновности Олега, и категорически отрицал фальсификацию материалов дела, но все обстоятельства говорили за то, что он лжет. Не просто же так то дело попало в Прокуратуру СССР… Так вот, если у Шляхтиной с Забелиным были достаточно близкие и доверительные отношения, Юрия Петровича вполне могли использовать для привлечения девушки к фальсификации дела.
Правда, с ней должны были чем-то расплатиться за это, например, жильем, поступлением в институт или еще чем-нибудь ценным для тех времен. Расплатились? Не похоже. Елена продолжала жить в общежитии и работать на кондитерской фабрике. Впрочем, с момента суда над Личко и до ее смерти прошло слишком мало времени, всего-то полгодика, так что благодарность могла просто-напросто не поспеть.
С другой стороны, у Елены была тайная сторона жизни, и привлечь к даче ложных показаний ее могли как раз люди, с этой жизнью связанные, а Забелин тут вообще не при чем. Но об этой стороне мог знать Забелин, который теперь уже ничего мне не расскажет. Но может быть, расскажет Ситников, который был близким другом Забелина и с которым Юрий Петрович мог поделиться информацией о своей подруге. Может, и расскажет, если у Мусатова деньги найдутся.
Я окончательно запутался, алкоголь окутал мозги мягким ватным одеялом и не давал извилинам шевелиться, и я начал думать о Юле.
Настроение испортилось, мне стало тоскливо, я и здорово набрался, о чем жестоко пожалел на следующее утро. Хорошо, что снова была суббота. Правда, у меня вечером прием граждан, но это же только вечером, и еще есть время прийти в себя.
К шестнадцати часам, когда пришло время начинать прием, я был вполне бодр, но не очень свеж.
