Достаточно было только отстраниться от всего окружающего, как ощущение безпредельного покоя переполняло мое сердце. Теперь я стал включать в свои молитвенные занятия и молитву о других людях, в первую очередь о родителях, используя, пока еще очень неумело, четки, подаренные монахиней, затем о тех, кто наставил меня в вере, и еще о тех, кто помог мне, хотя бы раз, в трудные минуты, или сказал, хотя бы однажды, доброе слово. Чувство единства со всем миром начало жить в душе с необыкновенной силой, побуждавшей меня ради молитвы уединяться в парках и садах, где, целуя шершавую кору кленов, я говорил со слезами: «Слава Тебе, Боже мой, слава Тебе! Я очень сильно люблю Тебя и хочу любить еще больше! Учи меня и вразумляй, ибо не ведаю я, грешный, путей своих и, тем более, Твоих путей, но хочу вечно пребывать с Тобой и в Тебе!» Живое присутствие Бога иногда настолько захватывало меня, что я подолгу стоял неподвижно, уединившись от всех людей и боясь, что это ощущение может покинуть меня.
Боже, я был полон удивления от действия Твоего во мне и от животворящей и трепетной истинности таких простых слов: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!»
Кроме молитв, теперь мне стали нравиться и поклоны, которые я включил в свой ежедневный распорядок. Мама, слыша движения в моей комнате, часто подходила к закрытым дверям и спрашивала, что там можно делать так долго. Помимо всего, начальная ревность моя простерлась и на пост — чтобы ослабить плоть, я отказался от всякой мясной пищи, затем и от рыбы, яиц и молока, оставив для питания только хлеб, картофель, овощи и фрукты, иногда позволяя себе кислое молоко.
Из-за моего поста в нашей семье начались раздоры, потому что маме стало трудно совмещать столь необычный рацион с их питанием, хотя она сама с юности не ела мясо. Но когда я начал отказываться от мяса и рыбы, это показалось ей чрезмерным, и она стала просить отца, чтобы он вмешался и прекратил мое голодание, но отец, увидев в моей комнате иконы, махнул на меня рукой.
Что особенно трудно было вынести родителям, так это мой ранний ежедневный подъем в четыре часа утра, для чего я ставил будильник, который будил всех в доме.
— Отец, слышишь? — тормошила его мама ранним утром. — Сын опять поднялся в такую темень!
— Ничего, потерпи, мать! Когда устанет, бросит! — отвечал отец недовольным голосом.
