Птицеед

Разве оно не прекрасно?

Оделия посмотрела, чуть поджав губы, ответила, скорее чтобы не ссориться:

И тут из-за толстого ствола появилась Элфи с лейкой, в перчатках, в кожаном фартуке, с платиновыми волосами, собранными в высокий хвост. Когда меня нет в Айурэ, за древом ухаживает она. А порой, когда я здесь — тоже она.

Они увидели друг друга одновременно, и мне было интересно следить за их эмоциями.

У моей воспитанницы — потрясение, радость и тут же настороженность.

У Оделии — только потрясение.

— Это что? Элфи? — очень неуверенно спросила она, наблюдая за тем, как та приближается к нам.

— Она так… — У колдуньи перехватило горло, и слова прозвучали мёртвым шёпотом ветра в заброшенном городе: — Так выросла.

— Ты видела её ребёнком, теперь перед тобой девушка. Всё быстро. И долго.

— Восемь лет… — Всё ещё потрясённая, Оделия качнула головой. — Я столько упустила. Какая она?

Сложный вопрос. Особенно с учётом того, что знает жена моего брата. Почти невозможно ответить кратко. Но я нашёл подходящий вариант:

— Ею можно гордиться.

— Я счастлива, что это так. Что ошибалась.

— Ритесса, рада видеть вас в добром здравии. — Элфи сделала книксен, и я отметил, что теперь они с Оделией одинакового роста.

— Я могу тебя обнять?

Девчонка покосилась на меня, но я не стал помогать в этом. Ей придётся самой заново строить отношения с нашей гостьей и самой выбирать, что лучше. Так что Элфи приняла решение, осторожно кивнула и, когда её обняли, задала тот, самый важный вопрос, с которым медлил я:

И тогда Оделия заплакала.

Древо, казалось, наклонилось к нам всеми ветвями, защищая от алого света закатного солнца, бьющего через стеклянную крышу.

Элфи восседала на своём «троне», точно юная прекрасная королева с холодным лицом и глазами, в которых я читал множество эмоций. От разочарования до глубокой грусти, грусти в сочетании с тихой, ледяной яростью, которую она уже давно не выплёскивала в мир, топя огнём своего сердца, до тех пор, пока та не истаивала.

Я расположился меж его выступающих корней, напротив Оделии, чьей периной стали осыпающиеся белые лепестки.

Это место, вызывающее её страх и боль, всё же притягивало к себе, завораживало, подобно магии Кобальтовой ветви. Я видел… нет, ощущал, её внутренний надлом, странный изъян, объяснить который был не в силах. Лишь своей кровью, кровью потомка Когтеточки, чувствовал это.