Птицеед

Со всех сторон, не слышимая ушами, а лишь разумом, грянула задорная музыка: насмешливые дудки, пошлая скрипка и совершенно неуместный клавесин. Тело Пноба изогнулось в болезненном первом па. Башмаки отстучали залихватскую дробь по мостовой, словно плавную чакону решил сплясать какой-то сумасшедший.

Раздался щелчок. Громкий и неприятный. Сломанные пальцы от неслышимой музыки разжались, роняя ножницы под ноги. А после великан подлетел вверх, где-то на фут и завис над землей, словно некто приколол его булавкой к воздуху.

Лицо нового начальника Калеви исказилось от боли.

Локти и колени несчастного вывернулись в обратную сторону. Ботаник зажмурился, не желая видеть, и слыша все тот же страшный ужасающий треск чужих костей. Он стих вместе с музыкой, а затем на голову Калеви, который так и не раскрыл глаз, надели мешок, едко воняющий мышиным помётом…

[1] Кюлоты — короткие, застегивающиеся под коленом штаны. Носились с чулками.

[2] «Рослые парни» — гренадеры гвардии лорда-командующего.

Ветер выл в пустых холмах, пригибал к серо-коричневой потрескавшейся земле чахлые вересковые поросли, пробирался через дыру в рукаве куртки, дышал холодом.

Гонял пыль, то и дело путался в колючих кустарниках, разбивался о мшистые камни, старыми исполинами лежавшие на пожухлой, серо-желтой траве.

На хвосте стылый ветер приносил запах, и тот пробуждал затаенный страх, дремлющую тошноту, забытое прошлое и все то мерзкое, что есть в нашем мире. Пахло Илом: тяжелые пряные специи, застарелая тина, гнилые цветы влажного дождливого леса, испорченное мясо, прогорклый дым и кровь, разумеется.

Ил — это всегда чья-то кровь. Чаще чужая, но иногда ему перепадает и твоей. Ил жаден до чужих жизней. Здесь, под светом скорбного розового месяца их завершилось достаточно.

От запаха резало гортань, саднило в носу. Хотелось кашлять и пить. Пить и кашлять. Этот аромат не забыть, даже вернувшись домой, даже если после рейда прошло несколько месяцев.

Я сглотнул кислую слюну и с некоторым раздражением посмотрел на невозмутимого Капитана.

Вот же ублюдок. И как со всей мясорубкой последних часов ему удается выглядеть таким чистюлей и держаться столь спокойно, словно его позвали на званый обед к лорду-командующему?

«Не желаете ли черепашьего супа, дражайший риттер?»

«Благодарю. Это будет очень любезно с вашей стороны».

Дери меня совы! Разве только скрипичный квартет в ушах не играет, когда я представляю такую картинку.

Но, признаюсь — в ушах звучало нечто иное.