Птицы Великого леса

– Ты сделала это втайне от отца не потому, что он боится моего побега, так? Хан не доверяет жрецам?

Чичак промолчала, и Вячко продолжил:

– Неужели не поняла сама? Раз у Жабы был мой меч, значит, его хозяин и стоял за моим похищением. Так с чего он так резко решил не продавать меня Шибану, а мстить ему?

Девушка стянула с подбородка платок, и голос её зазвучал чётче:

– Пусть жрецы думать, что обмануть меня.

– А они и обманули. У Жабы теперь моя сила. Кто знает, что он с ней сделает?

Чичак скривила губы, недовольная его словами, а Вячко продолжил:

– Завтра пошли человека на эту площадь, о которой говорил Жаба.

Выкупи Синира. Его легко узнать: он скренорец, волосы светлые, нос сломанный, на лице рисунок.

– Как у всех скренорцев.

– Нет. Не днём, – возразила Чичак. – Днём наша свадьба. Утром приходить твой жрец, и я стать твоя вера.

Вячко упрямо потребовал:

– Тогда пошли за Синиром кого-нибудь, хоть Турара, если ты, конечно, действительно хочешь, чтобы я тебе доверял.

Свадьба казалась игрушечной, ненастоящей, видением в горячке, дурманом во хмелю.

Вячко шептал молитвы вместе с Пресветлым Братом, слушал слова клятвы, что произносила невеста, и повторял их сам, но не верил ни слову. Ни про любовь, ни про верность, ни про долг.

Пресветлый Брат надел золотые венцы на их головы, и девушки заулюлюкали, заплясали вокруг них. Они пели на языке степей, и Вячко не понимал слов. Не было музыки, не было певцов, только служанки Чичак, больше никого Барджиль не позвал на их свадьбу, слишком опасался слухов, но Вячко понял, что эти танец и песня были так же важны для хана, как для Вячко были важны пояс, которым повязали руки молодожёнам, разломанный на двоих хлеб и распитое вино.

После был пир, на котором сидели только трое, и блюд было в десять раз больше, чем пирующих. Служанки, или, быть может, наложницы хана, танцевали, пели, играли чудесные песни, но, кажется, никто их не слушал. Вячко пил и почти не ел, а хан не сводил с него тёмных глаз. Чичак не коснулась ни блюда, ни вина, она точно обратилась в камень.

Время тянулось мучительно долго, и Вячко мыслями унёсся далеко от дворца хана: к ни разу не виданной площади Невольников, к Синиру, и дальше, в Лисецк, куда, верно, уже давно прибыл брат.

Никто не говорил, не звучали поздравления молодожёнам. Играла задорная музыка, но лица у хана, Чичак и Вячко были тоскливыми, точно на поминках.

– Славный хан Барджиль, – произнёс наконец Вячко, язык его заплетался. – Всё исполнено, свадьба состоялась, как ты хотел.