Птицы Великого леса

Одна-единственная свеча горела на столе, но даже в полумраке Милош ещё раньше, чем увидел глазами, почувствовал кожей лёгкий укол чужих чар.

– Кто здесь раньше жил?

Спальня казалась нежилой: постель была не застелена, а печь не истоплена. Пресветлый Отец смешно выпятил губы, прежде чем заметить:

– Как проницательно, однако.

– Княжеский чародей. Он умер этой осенью.

Милош внимательно наблюдал за священнослужителем, удивляясь его спокойствию.

– Ты, Пресветлый Отец, допустил, чтобы при князе был чародей? И говоришь об этом так спокойно?

– Он не колдовал, а если всё же использовал чары, то только для целительства… да некоторых исследований.

Пресветлый Отец громко вздохнул и подошёл к одному из сундуков, откинул крышку и, кряхтя почти по-старчески, достал ворох берестяных грамот.

– Княгиня велела показать это тебе, – сказал он и, с трудом удерживая весь ворох, положил на стол, несколько грамот слетели на пол. – Горяй писал о том, о чём ты сегодня упомянул. О крови княжеских сыновей и потомках княгини Златы.

– Княжну Мирославу Горяй не трогал, девушек не должны касаться подобные вопросы…

Милош едва сдержал презрительный смешок.

– Как тебя зовут, Пресветлый Отец? Моё имя тебе известно, а мне твоё до сих пор нет, хотя ты держишь меня пленником.

Мужчина помотал головой.

– Ты, чародей, не мой пленник, а княгини Фиофано, ибо ты подозреваешься в убийстве княжны.

– Ты в это и сам не веришь.

Пресветлый Отец поднял глаза и посмотрел в лицо Милошу.

– После смерти Горяя я ознакомился с его записями, и пусть мне не понравились его рассуждения, но я склонен верить в их правоту, а это означает, что и ты, скорее всего, не врёшь.

– О странном чужаке из южных земель, – мужчина нахмурился, явно не желая говорить больше. – Прочитай записи Горяя, и тогда, надеюсь, тебе всё станет ясно. А что до моего имени, так зовут меня Седекий.

Милош слегка склонил голову в знак почтения.

– Я вернусь поутру после рассветной службы, чародей, – пообещал Седекий и вышел прочь.

Милош стащил меховую шкуру с кровати, замотался в неё, точно в плащ, сел за стол, обтёр лицо льняной скатертью, запятнав кровью, и подтащил поближе к себе груду записок.

Свеча на столе была ещё почти целой, но Милош с тяжёлым вздохом подумал, что она успеет прогореть до конца, пока он прочитает все записи.

Мелкий кривой почерк испещрял десятки и десятки грамот.