– Значит так – дома ее закрою. Пацанов по всему периметру поставь. Из квартиры ее не выпускать и к ней никого не пускать. Приставь к ней пару шестерок – пусть указания ее выполняют.
– Она всю хату разнесет на хрен.
– Пусть разносит, лишь бы сама цела была.
– Ты приляг, поспи немного, а то на труп живой похож. Синяки под глазами размером с блюдца.
– Какое спать? Я как глаза закрываю – детей вижу. Никаких спать. Энергетики есть?
– Есть. Полный холодильник.
– Вот и отлично. Я сейчас пока список всех отцовских друзей поименный составлю и начну обзванивать.
– А смысл?
– Мне надо нащупать, кто эту херню затеял. Как надавить можно.
– А Лариска?
– Что Лариска?
– Может, с ней обсудишь? Она ж за тебя сдохнуть готова. Если она на отца надавит?
Руслан глухо застонал, сжимая виски пальцами.
– Она не надавит… Только если я, бл***ь, с ней останусь, и все сделаю так, как они хотят.
Резко поднял голову и посмотрел на Серого, а тот отрицательно головой покачал.
– Да ну, на хер! Не гони!
Он и сам понимал, что тогда это конец.
С Оксаной точно конец окончательный и бесповоротный. Но разве это первостепенно, если учесть, что жизнь детей на кону? Приоритеты меняются со скоростью звука. Все зависит от ценностей. И Руслан чувствовал, как именно в эту секунду его собственные переворачиваются, как чудовищный кубик-рубик, складывая другую сторону, перемалывая его самого изнутри.
– Б**! – Серый сам обхватил голову руками и сжал волосы пальцами. – Бешеный, я, братан, не знаю, что сказать. Не знаю, понимаешь? Но я с тобой, при любом раскладе.
Надо будет – сдохну за тебя.
– Знаю.
Руслан с силой ударил кулаком по стене. Все готовы сдохнуть, пока реально не требуется это сделать. Дохнуть ему теперь самому придется. Пока не вернет их, пока сам руками не сожмет, не обнимет, пока не будет спокоен.
– По ходу – это единственный и правильный выход из ситуации. Налей мне еще.
Потом они молчали, наливали, осушали до дна и молчали. Серый уснул на диване, а Руслан не спал, в потолок смотрел. Думал.
Внутри все как заледенело несколько часов назад, так и осталось покрытое льдом. Потому что осознание начало приходить, и как наркоз отходит, так и он сейчас чувствовал, как боль возвращается. Иная, тупая и настойчивая, но уже не острая. Его даже алкоголь не берет, выпили с Серым немерено, а он трезвый.
Час назад словно другим человеком был, словно за это время столетие прошло. Не имел он права быть с Оксаной. Не должен был возвращаться к ней. Эгоист гребаный.
